Публикации Написать письмо
Последние публикации

Проза

0
04.03.2012

БЕЗ ДНА

Автор: Виктор Мельников
Есть ли дно у стакана? Для меня его не существует. И дело не в том, что в мой стакан ничего не нальёшь. Наоборот. Стакан полон до краёв, пей – не хочу. Это так, кажется, называется? А всё потому, что бывает такое стечение обстоятельств, которое трудно предвидеть, и человек запутывается. И вот тут, может вот так статься, у него открывается некий дар…
Стало быть, все смотрят на меня, рассматривают, а я всё пью и пью, не могу остановиться, жажду утоляю. Как только прозрачная, чистая жидкость заканчивается – тут же происходит материализация. И я снова с жадностью пью.
- Чудеса, - слышу я.
Мне часто кажется, что несколько человек, присутствующих на моём шоу (чаще всего это происходит на рынке где-нибудь или во дворе многоэтажного дома), друг с другом незнакомых, но связанных между собой одним и тем же священным желанием, готовы растерзать моё тело за визуальный обман, ибо они не верят глазам своим, а я не верю им, если честно, что они на это способны.
Опьянённый, я ухожу прочь. Не закусывая.
Пугливая молва утверждает, что я шарлатан. Мне вообще претит сплетнический тон, но так уж повелось – открылся дар, реализуй.  Я могу его воплощать только в толпе, только с халявной водкой. И я не вру, не мошенничаю. Я так живу, или – выживаю.
Человеческому любопытству часто нет предела. Зрители требуют раскрыть секрет. Они рассматривают стакан, переворачивают его, трогают дно – не двойное ли? Но реквизит не мой, я использую чужую тару, часто засаленную множеством рук. И здесь не может быть обмана. Всё равно до конца не верят, хотя водка почти цела, грамм двести отлито. А я пьян, как от бутылки с ноль-пять содержимым. Секрета нет, а если он есть – я сам в неведении. Поэтому оправдываюсь:
- Это ровно ничего не значит! Правда, не понимаю, почему такое пустое обстоятельство вас так мучит…
И ретируюсь.
Хочется, конечно, понять, откуда он, этот дар, обращающий мою душу в некое маленькое, прозрачное существо? Ведь я не молод. И раньше никакими такими сверхъестественными способностями не обладал. Понятно одно, однако, что, став бомжем, я обрёл вместе со свободой умение выживать в экстремальных условиях. И этому способствовало открывшееся во мне дарование.
Я не беру деньги за представления. Если бы у меня были средства к существованию и этот бесценный подарок, данный неизвестно кем, богом или дьяволом, оставался при мне – я бы давно спился и помер на скамейке в парке. Полиция обнаружила бы труп, вряд ли опознала, сдала в морг, а оттуда, в свою очередь, моё тело перевезли б, наверное, в медицинский институт для изучения. Естественно, ничего нового учёные мужи не узнали бы – и труп отдали студентам. Так и сгинул бы. Канул в вечность.
Но пока я живу и удивляю. Даже самого себя. Этим и довольствуюсь, честно говоря.
Бывает грустно. Казалось бы, опьянённый своим шоу, я не должен впадать в такое состояние, должно быть весело! Но мне почему-то грустно. Это, наверно, потому, что напускное веселье при демонстрации превращается в особое состояние, подобное похмелью.
Да, всё так. Не иначе.
И я теперь иду, к примеру, в придорожное кафе. Захожу. Три или четыре посетителя – это зрители, для меня это даже много зрителей!
- Искусство всех искусств? А? – спрашиваю я. Надо как-то ж начинать.
Слышу тишину.
- Кинематограф, - и делаю пируэт, падаю, когда поднимаюсь – приплясываю. У меня плохо получается, конечно, с акробатикой, но я не теряюсь.
В подобных заведениях, где разномастность посетителей не совпадает с обилием меню, прицепленном прозрачным скотчем на стене, воздух пропитан словно радиацией – она проникает в межклеточное пространство, остаётся там, приводит к мутациям – и после меня может вывернуть наизнанку.
Слышу, один посетитель говорит тихо другому:
- Многие неурядицы объясняются очень просто. Вот тебе пример – отсутствие энного количества выпивки для опохмела, отсутствие денег в кармане и – нежелание работать.
- Пошёл вон! – кричит теперь он громко мне.
Я ему в ответ:


Нет несчастней того,

Кто себя самого испугался,
Кто бежал от себя,
Как бегут из горящего дома.*



- Спел бы ты лучше, - слышу за спиной.

И я пою:


Гроза похожа на взгляд палача,

Ливень похож на нож,
И в каждой пробоине блеск меча,
И в каждой пощечине дождь.
Hачну сначала и выброшу вон,
Всe то, что стало золой.
Я вижу - ветер отбивает поклон
Крестам над моей головой.**


- Хватит, - говорит долговязый парень. – О футболе рассказывай.

Я зацепился, на меня обращают внимания, а футбол моя тема, и я провозглашаю:
- Кто болеет за «Динамо», тот нальёт мне полстакана. Кто болеет за «Спартак», тот нальёт мне просто так.
Всё идёт, как полагается, по накатанной дорожке.
- Подойди сюда, - слышу. Долговязый подзывает. Он наливает полный пластиковый стаканчик. У Лидочки, барменши (она меня знает), беру гранёный стакан, переливаю туда водку.
- А теперь – фокусы! – объявляю. – Трюк называется «бездонный стакан».
Боковым зрением вижу, что у некоторых раскрываются рты. Номер удаётся. Я глотаю водку, а она не исчезает. Пью до полного удовлетворения. Остаток оставляю долговязому на столике.
- Хороший ты парень, - говорю ему и ухожу.
- А закусить?
- Не закусываю!
Быстрое освобождение сцены приводит зрителей в некое недоумение. Они столбенеют, восхищаются. А в этом кроется часть успеха.
Но не всё так гладко, как кажется. Надо мной, бывает, измываются мелкие журналистики, корреспонденты с  местных телеканальчиков. Измываются с диким сладострастием. Даже с таким гиком хулиганским. А что им делать? Вот именно – делать нечего. Полицейские, не стану врать, ночью частенько выцмыкивают где-нибудь в парке – развлекай их! В городе я личность известная. Вот поэтому так происходит. Пользуются мной и забывают.
Блюю я после часто. Желудочным соком.
А есть сочувствующие и сострадающие лица. Чаще это тёмные личности, считаю я.
- Ты кушаешь? – спрашивает милосердная тётка. Она знает обо мне, наверное, из выпусков местных газет и телевизионных выпусков. – Пьёшь, пьёшь, а совсем не ешь.
- А зачем? Не хочется.
- Да разве такое возможно? – лепечет она.
- Видно, да. Живой же.
- Ты это врёшь. Ты смеёшься над каждым, разыгрываешь.
- Всякому позволяется думать так, как ему хочется. Но не всем позволено говорить во всеуслышание.
- А вот пойдём ко мне, я накормлю тебя, фокусник.
- Спасибо! Я же сказал…
- Пойдём, милок. Ты воспитан, вижу, как и я сама. В те ещё времена. Мы найдём общий язык за чашкой чая.
Нет, я не воспитан и никогда таким не был, я закалён – улицей, я – добр ещё. Мне это известно. Но я не хочу, есть. И я не хочу жалости и сострадания. Создаётся впечатление, меня соблазняют, как когда-то в молодости пыталась соседка, лет пятнадцать мне было. Тогда я этого не понимал. Неприятно сейчас, обо теперь понимаю.   
И я ухожу от тётки в ближайший двор многоэтажки... Прочь от неё, прочь!
И вот не слышно оваций из зрительного зала. Меня не хотят видеть. Этого следовало ожидать. Приелся я зрителям. В одном из дворов дома меня прогоняют. В другом дворе тоже гонят. Иду прочь. Не сам, как бывало. Так мне велят.
- Придумаешь что другое – тогда приходи, - слышу.
Прошу одного знакомого сторожа, Сергеичем зовут, чтобы он на трюк мой посмотрел.
- Водки  у меня совсем нет, - говорит он.
 Я иду дальше. Захожу в парк. Эти розы, эту зелень во всех незамысловатых вечерних преображениях я видел тысячу раз – не радует. Почувствую ли снова обжигающий вкус водки во рту, чтобы суметь выжить? Эта мысль пугает. Я ожидаю отрицательный ответ.
Я сам себе объявляю, что я счастлив. Конечно, в словах моих напускной тон. Несколько фантастических и чрезвычайно странных идей всплывают в голове. Я пытаюсь материализовать и сам стакан, и водку, чтобы снова заявить о себе, стать независимым – не получается.
Ранее я верил в великую идею бессмертия со своим даром, так как мог не только заниматься материализацией, но и не есть годами (не помню, когда еда была у меня во рту последний раз), теперь её приходится менять.
На что? Я не знаю.
Видимо, виновата преждевременная старость. Здесь я гадаю.
И вот я иду по парку и встречаю странного человека.
- Это – ты! – восклицает он радостно и в то же время как бы в величайшем удивлении. – Вообрази, мы с тобой на днях потерялись. Мы знали друг друга, были рядом, но никогда не виделись.
Передо мной стоит хорошо одетый незнакомец, у него длинные седые волосы, как у меня, но на этом наше сходство с ним заканчивается. Я его первый раз вижу. Он обращается ко мне, а я не ведаю, как его зовут и что ему отвечать.
- Мне врали, - продолжает он, - о тебе бог знает что. А ты такой, как все. Ничем не отличаешься. Я увезу тебя прямо сейчас туда, где мы бывали с тобой в детстве. Там тебя ждут. Родственники.
- Кто? – не понимаю я.
- Родственники, - повторяет он.
- У меня их нет.
- Они есть, ты не знаешь их, всё просто.
Это пухлое, холёное лицо незнакомца наводит смутные воспоминания, но я не помню, откуда он. Я и себя-то не помню толком последние десять лет скитаний.
Мои способности, моё тело – это со мной. Всё остальное рядом, не моё. Не говоря о каких-то там оставшихся родственниках.
Я ухмыляюсь, разворачиваюсь и ухожу прочь в обратную сторону, откуда шёл.
- Зря ты так поступаешь, - говорит он мне. Я его пытаюсь не слышать. – Сумасшедший!
… всё предсказуемо. Наступает час – и я не могу материализовать водку! Стакан имеет дно! Это настоящее открытие, которое приводит в ужас.
Меня везде прогоняют. И горькое, настоящее горькое слово говорю я после. Но не в адрес тех, кто не хочет меня видеть. Себе говорю, что мои неудачи – моя судьба. И я ощущаю настоящий голод. Восполнить его обычной едой я не могу. И чувствую горький привкус во рту. Это лишь память, я понимаю, об утраченной способности – жить.


Примечания:

*отрывок стихотворения Марии Петровых
**песня группы «Алиса»



Возврат к списку


Чиж 04.03.2012 01:04:30

что-то грустно стало по прочтении. видать правда тут окопалась. не иначе.

Куб. 04.03.2012 06:39:17

Читал раньше, прочёл снова. Хорошо, Мельников.

spas 04.03.2012 09:12:54

Да уж... Чойто и мне взгрустнулось как то

Ирма 04.03.2012 19:45:07

Очень грустно.

Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости