Публикации Написать письмо
Последние публикации

Проза

0
17.06.2012

ПОСТОРОННИЕ

Автор: Виктор Мельников
1
Сразу оговорюсь, не все бомжи такие. Это редкое исключение, наверное. Конечно, я ни с одним близко не был знаком, встречал, как и все, на рынках, вокзалах, в подъездах. Это люди, которых видишь, но замечать не хочешь. А приходится. Они физически, нет сомнений, ближе к животным, потому что не могут устроить свою человеческую жизнь, но они свободны, – этот мир прекрасен, не правда ли? Все согласятся – ибо я отрицаю такую волю каждую секунду, но эта свобода вынужденная.
Уже несколько дней я искал некий уникальный типаж для серии фотографий – задание главного редактора следовало выполнить в недельный срок. Это должно было быть лицо бича, опустившегося на дно. Я исколесил все злачные места, где обитают бомжи: подвалы, теплотрассы, подземные переходы, побывал на всех железнодорожных вокзалах, но тот, кого хотел увидеть, не попадался мне на глаза. Казалось бы, что может быть проще для фотографа, имеющего такое задание? Но не всё так просто. Для меня, если берусь за работу.  И когда я его нашёл, делая повторный визит на Курский вокзал, не мог подумать – насколько глубоко он опустился, а вместе с ним опущусь и я.
Я его сразу заметил, как только слез с такси. Он просил милостыню. Возле переходного моста. Я следил за ним, сделал несколько фотографий – он оказался тем, кого я искал, фотогеничен. 
Это бледное лицо с глубокими морщинами казалось похожим на Большой Каньон, вид сверху, из космоса. Глаза глубоко посажены, лохматые брови прикрывали веки, тем самым скрывая глаза глубоко в черепе. Что они выражали, я так и не смог разобрать; даже после близкой встречи с ним – я их не увидел. Седые грязные волосы спадали до плеч. Маленький и сбитый, как колобок, одетый в грязную фуфайку, он походил на некоего сказочного отрицательного героя, дать определение которому, сравнить с кем-то я не мог – не получалось, он был сам по себе страшен внешне, один такой, не от мира сего.
Я подошёл к нему и кинул в лежащую на асфальте кепку пятьсот рублей.
- Спасиб, мил человек! – сказал он, глядя себе под ноги. Я не отходил, ждал, когда он поднимет голову. Наконец он заметил мою настырность, наклонился, взял купюру и спрятал в карман. – Не все такие щедрые, больше десятки не выпросишь.
- Это тебе за работу.
Он, видимо, понял своим сознанием то, что хотел понять, сказал:
- Коль хочешь, молодой человек, забрать меня на стройку вкалывать, или куда ещё, я не пойду, возьми деньги. – Он вытащил пятьсот рублей обратно, протянул мне. Я увидел его пальцы, грязные, кожа потрескалась; он весь, наверное, был таким изрытым, раздень  догола – природная эрозия почвы.      
- Ты свою работу уже выполнил. Я фотограф. Андрей зовут. Вот фотоаппарат, - я достал из сумки цифровик, - работаю в журнале «Эхо планеты». Слышал о таком?
- И что? – голос его был грубым, слышались нотки неприязни ко мне. 
- Ничего, всё нормально. Ты делай своё дело, попрошайничай там или ещё что, а я буду следить за тобой, фотографировать: следовать по пятам. То, что я тебе дал – предоплата. В конце рабочего дня получишь тысячу рублей. Договорились? Так будет честно. Для тебя. А читатели увидят то, что увидел я.
Конечно, я рисковал.
- Странный ты, фотограф. А почему не делать снимки анонимно, может, я тебя и не заметил бы.  Деньги лишние есть, чтобы ими так разбрасываться? 
- Редакция возместит, не волнуйся.
- В таком случае – пять тысяч в конце рабочего дня. – Он смолк, поднял кепку с асфальта, натянул на косматую голову и тихо добавил: - Я покажу тебе такое…
- И расскажешь про себя, - я сумел договориться. – Кратко, хотя бы. Для репортажа. Много не надо. Утомишь, знаю, если дорвёшься до свободных ушей. Все вы такие, думаю, - сказал я ему, давая понять, что мне малоинтересно выслушивать какого-то бродягу. 
Я купил ему сосиску в тесте и кофе, сказал:
- Рассказывай, время – деньги, – и включил диктофон. 
Он начал говорить: 
- Железнодорожный вокзал. Я здесь часто отираюсь. Кому багаж поднести к вагону, кому ручную кладь в такси загрузить – много за свои услуги не беру. Другой раз не брезгую и милостыню попросить. Чуть что, менты там, к примеру, или ещё что – сразу на соседнюю улицу, в подворотню, и в люк, в городской коллектор. Живу я там. Если кто кинется искать, вряд ли найдут. Под землёй не ищут.  А зовут меня Юриком. Сорок семь лет мне. Бомжи обычно больше десяти лет не живут на свободе, а я живу, фотограф. Сам я с Саратовской области. Служил в Новороссийске. После армии остался работать грузчиком в порту, докером. Познакомился с будущей женой, в Москву переехал. После переезда раза три, наверное, на родине был, там у меня двоюродные братья. Имей в виду,  я никого не виню, у меня ведь семья хорошая была, но все умерли. Один сын самоубийство совершил, второго убили по хулиганке. Жена не смогла пережить это, инфаркт. У меня стресс… Сразу и с квартирой обманули. Родственник жены. Он пообещал денег, мол, купишь однокомнатную квартиру, зачем тебе три комнаты. Одному. Я отдал документы. На оформление. Теперь ни документов нет, ни денег. Правда, и его уже нет в живых… - он как будто подавился крошкой, я понял, что он проговорился. Я сказал:
- Не мент я, не беспокойся. И что же произошло? Месть?
- Признаюсь, моих рук дело. Но про это забудь. Я никому об этом не говорил. Одиннадцать лет. Поэтому и скрываюсь. – Юрик, было видно, сжался в комок, изменился, так сказать, превратился в злобного карлика. Он сделал попытку внимательно посмотреть на меня. Я не увидел его глаз, и, хотя был полдень, мне сделалось  жутко,  решение следовать за ним сразу отпало. Но я взял себя в руки, а чувства отбросил: страх и жалость к этому человеку начали бороться во мне, странные внутренние противоречия.
Тем временем он продолжил:
- А в моей квартире кто-то другой живёт. Пусть. Он-то откуда мог знать, что меня обманывают. Верить людям себя не уважать. Вот и я не верю уже. Рассчитывать приходится только на себя, на свои силы, а они не вечны, растрачиваются постепенно.
И снова я засомневался. Странный он человек. Хотя и бомж. Сострадания к нему мало. С моей стороны. А надо? Может, он врёт, цену набивает. Хотя мы с ним уже договорились. 
- Пьёшь?
- А как же без этого. Зимой холодно. Не выпьешь – замёрзнешь.  Выпивка в какой-то мере помогает. – Он струсил крошки с губ, достал  сигарету, закурил. – Вот я смотрю, люди сейчас в церковь деньги несут. Откупаются.  Я считаю, от грехов своих. Если бы у меня были деньги, я бы не стал откупаться. Всё же сие было. А счастья – его нет ни у кого! Я сейчас держусь за хорошие воспоминания, и виню себя, что сыновей вовремя за руку не остановил – корю себя.
Юрик осмотрелся по сторонам, сказал:
- Я пошёл.
Выждав три минуты, я двинулся следом за ним.
Он не быстро шёл, раскачиваясь из стороны в сторону. Иногда оглядывался – искал, видимо, меня взглядом, не потерялся? Я следовал за ним, фотоаппарат навскидку, делал снимки.
Вот он перевернул мусорную урну – позирует, свои кровные бабки отрабатывает.  Не сомневаюсь, это безобразие засекла видеокамера. Могут появиться менты. Но я доверял Юрику, он знал, что делает.
Заходит внутрь вокзала. Я – бегом за ним. Вон он! Отлично! Главное, не потерять из виду. Иначе всё накроется  медной посудой.
Вижу, что и он следит за мной боковым зрением. И еле уловимым движением руки приглашает следовать за ним.
Каждую минуту объявления о прибытии и отбытии поездов. Громко. Чтобы все слышали.
Юрик останавливается возле странного субъекта, такого же бедолаги, видно по одежде, как и он сам. Разговаривают. Через какое-то мгновение, вижу, Юрик даёт ему мелочь. Наверное, попросил, чтобы купить выпить. Не для еды, однозначно. В прошлые годы, помнится, приходилось наблюдать такую сцену. Аккуратные улыбающиеся женщины из местного отделения «спасение», одетые в строгую униформу, развозили на специальных тележках питание для бомжей. Бомжи кривились – лучше бы им подвезли пива, а ещё лучше – водки, но питание брали с некоторой снисходительностью: что ж добру пропадать.
Они разошлись. Смотрю, два милиционера направились к Юрику. Он тоже их видит, ускоряется. Я не отстаю, всё фотографирую. Милиция меня пока не замечает, и это хорошо.
Выходим с вокзала. Юрик петляет между автомобилей такси. Милиционерам он не понравился – точно. Всё из-за мусорной урны. Хм, решили, наверное, бомбу подложил он. Что ж, работа у них такая. Гадкая.
Он скрывается в подворотне. Милиция остановилась. Я – нет. Сворачиваю за угол – где Юрик, не вижу?
Обманул, однако. Нет, не думаю, чтобы он отказался от пяти тысяч рублей, видимо, у него свой план действий, не зря же обещал показать больше, чем весь этот цирк на вокзале. Так и есть. Прямо у моих ног открылся канализационный люк, голова Юрика вынырнула из отверстия, махнула кипа седых  волос, мол, лезь сюда, за мной. Я огляделся и, не сразу, спустился вниз.
Это был другой мир – мрачный и загадочный, в котором не было света и ветра, лишь холодные скользкие бетонные стены окружали меня. И страшная вонь.
Нехорошие чувства усилились.
- Боишься? – спросил  Юрик. Он  вытащил  откуда-то  фонарик, включил. – Пошли.
И я пошёл за ним, щёлкая фотоаппаратом. В тот момент я жалел, что не предусмотрел взять с собой противогаз.
- Я здесь живу, - сказал Юрик. – Это мой дом.  Я расскажу тебе о нём, покажу кое-что. Только ты не пугайся.
Мои слова здесь были не к месту. Я  молчал. Гость обязан слушать, а не говорить.
Вскоре я понял, что потерялся во времени. Его для меня не существовало. Бездна.
- Чтобы ты ни увидел, - сказал Юрик, - помни, что, как и земные животные, обитатели подземелья атакуют только в целях самозащиты.
По спине прошла дрожь. Слова здесь отражались эхом от бетонных стен, и казалось, что я попал в далёкое средневековье. Не хватает палача и дыбы.
- Поэтому – не провоцируй, не пытайся подойти поближе, чтобы сфотографировать, наклониться или рассмотреть. Пока ты под землёй – ты всегда в опасности.
Я заметил, как Юрик преобразился в своих родных катакомбах, - я усмехнулся про себя. Он стал совсем другим. То, что он меня напугал подземными животными, не скрою, у него получилось: в таком месте вряд ли могло выжить хоть одно существо. Однако, Юрик – здесь сомневаться не приходилось – постоянный житель этого подземелья. Почему, интересно, не теплотрассы, к примеру? Там чище,  воздух свежей.
Фотоаппарат щёлкнул, вспышка осветила пространство. Послышались шорохи и писк.
- Тише! – сказал Юрик.
Я остановился.
- Здесь могут жить только крысы, - прошептал я.
- Понятен твой намёк. Ты меня считаешь тоже крысой. Твоё дело. Но я так не считаю. Хотя и прячусь здесь, - он обвёл рукой тёмное пространство. – Жизнь существует даже здесь, фотограф. И я – яркий представитель этого мира. Я вижу, как ты неуютно здесь себя чувствуешь. Точно так же я себя ощущаю наверху. Мы посторонние друг для друга. Разные миры, разные условия существования. Я здесь хозяин над тобой. Захочу – убью! Никто не узнает, поверь.
Я шарахнулся в сторону. Его слова пугали по-настоящему.
- Я думаю, ты шутишь.
-  Зря ты так думаешь. Тот, кто лишил меня квартиры, не воспринимал слова всерьёз, он считал меня слабым человеком. Оказалось – наоборот. Но ты не сделал  ничего плохого, не бойся.
- И поэтому ты здесь.
- Правильно размышляешь. Лучше здесь, чем в тюрьме. Надеюсь, всего этого не напишешь в своём репортаже?
- Даже если напишу, никто не поверит.
- Пойдём, - говорит Юрик. – Всё, что увидишь, невероятно, коль расскажешь в репортаже; сфотографируешь, скажут фотомонтаж, - и он засмеялся гортанным смехом. – Здесь такое творится!
- Что именно?
- Всякое. Под землёй особая флора и фауна, со своими пищевыми цепочками и эволюцией. Огромный мегаполис сбрасывает сюда тонны отходов. В том числе отходы химических предприятий. А про район Курчатовского института даже подумать страшно! Поэтому подземные жители приобретают такой странный вид. Я сам не красавец, и на меня подействовала вся эта химия: там, наверху, я задыхаюсь от смога, а здесь дышу по-настоящему. Для тебя этот воздух ядовит и имеет неприятный запах, для меня же он стал родным. И к темноте я привык. Фонарик этот, - он осветил моё лицо, - для гостей приберёг. Ты бы здесь ослеп без него. Первое время и я не мог обходиться без света. Но человек привыкает ко всему, адаптируется.   
Его философия казалась странной. Как человек может здесь жить и при этом пытаться возвыситься над тем миром, откуда он перебрался?
- Слышишь плеск воды? Это она, Нищенка! Мёртвая река. Но здесь существует и развивается жизнь.
- Глубоко, наверное? – я увидел поток воды, он взялся ниоткуда, бетонную стену пробил, что ли?
- По грудь где-то будет. Хочешь искупаться? – Юрик засмеялся, и смех его прозвучал неестественно под этими низкими сводами. А река ответила всплеском.
- Что это?
- А чёрт его знает! Каких только звуков здесь не услышишь. Может, рыба плескается. – Он посветил в воду. – Смотри, какие здоровенные черви. Они хищники. Сам видел, как на рыбу охотятся.
Действительно, белые, круглые, упругие, длиной где-то с полметра они лежали кольцами на дне, как удавы.
Мы пошли вниз по течению. Сверху часто свисали длинные корни растущих на поверхности растений.
- Смотри, обычная газонная трава сильнее бетона. Жизнь сильная штука, к чему угодно может приспособиться и победить.
Я сделал несколько снимков.
- В этих местах вообще ничего не должно быть, так как ниже по течению химический завод с ядовитыми стоками, всё должен сжечь… А вот смотри, рыба. А ты мне не верил.
Я успел щёлкнуть фотоаппаратом. Снимок получился плохо.
Юрик остановился и осветил одно из ответвлений коллектора.
- Посмотри.
Я ужаснулся! На меня смотрела голова маленького поросёнка.
- Это крыса, - сказал Юрик. – Безобидна и глупа. Пошли дальше.
Два десятка снимков успел я сделать. Хотел ещё, но Юрик потащил меня вперёд.
- Она слепа, - сказал он. – Вообще, прежде чем щёлкать затвором, спрашивать надо, я же тебя предупреждал.
По интонации голоса я ощущал, что Юрик ликует: он произвёл на меня впечатление.
- Ты второй человек, кто спустился в эти катакомбы, - сказал он.
Его радость мне не передалась. Я подумал, в древности вырожденцев высылали из городов, прятали в пещерах либо вообще лишали жизни, а здесь человек сам скрывается от цивилизации, чувствуя свою ущербность, и физически, и, наверно, морально. Понятно, в моей голове всё перемешалось, и я уже не всегда понимал, где вырождение закончилось, а где оно только начинается. Голова начала болеть. Я потёр виски свободной рукой.
- Здесь мог бы Дьявол без следа пропасть, - говорю.
Юрик остановился.
- Ты так думаешь, фотограф?
- Я знаю.
Гортанный смех, отражённый от влажных бетонных стен резанул по ушам. Юрик смеялся. Я дрожал от страха,  лица его не видел (фонарик светил куда-то в бок, на стену), казалось, что смеётся привидение. 
Он резко прекратил смех. Тишина. Послышался лай собак. Где-то вдали. Затем – протяжный вой.
По ноге что-то проползло. Я отскочил в сторону. Луч фонаря осветил многоножку в полтора метра длиной и толщиной в сардельку.   
- Она не ядовита, - сказал Юрик. – А с собаками лучше не встречаться. Они здесь появились совсем недавно.
Мне захотелось выбраться наружу. Немедленно!
Я сказал:
- Веди меня наверх. Там с тобой расплачусь. С меня хватит!
- Так скоро хочешь покинуть этот мир? Подожди. Смотри - это грибы, но есть их – не советую. – Он осветил потолок, грибы свисали, как сталактиты. -  А это кузнечик, глянь какой!
Юрик взял кузнечика в руки. Он был величиной с маленького котёнка. Я машинально сфотографировал их вместе… Когда вспышка осветила эту милую парочку, передо мной предстали два монстра. Я сумел разглядеть! Один из них был насекомое, белое, усатое, с огромными мозаичными глазами, другой – монстр в человеческом обличии. Глаз я так и не увидел, глазницы одни. И бросился бежать, сам не зная куда. Лишь бы прочь от этого псевдочеловека.  И снова раздался нечеловеческий смех. От него закружилась голова, и я подскользнулся, упал в воду. Белые черви стали присасываться к моему телу, я чувствовал, как они пронзают ядовитыми спиральными язычками мою плоть, внедряются в организм, под кожу… Я заорал что было мочи, понимая, никто не поможет, так и сгину.

2
Очнулся в больнице. Запах валосердина, белая стерильная палата, улыбающаяся медсестра.
Я спросил:
- Это рай?
Сестра ответила:
- Рай. Я здесь работаю. Вы не волнуйтесь, всё хорошо. Кризис миновал. Жить будете, - она улыбнулась натяжной улыбкой.  Я сумел заметить, что один зуб у неё требует лечения, он слегка почернел. 
- Что случилось?
- Вы отравились газом.
Закостенел я, стало быть, заквасился на плохих дрожжах – выжил, дай Бог…
Через неделю меня выписали. Как всё банально. Мы надышались метаном, которого в канализационных коллекторах хватает с избытком. Юрика, сказали, не спасли, или не захотели спасать. Меня откачали. Почему не наоборот? Говорят, я поступил более тяжёлым пациентом. Это и понятно. 
Я вернулся домой. Позвонил главный редактор, сказал, чтобы я не торопился с выходом на работу, он давал мне ещё два дня отдохнуть.
Каждый час я лез под душ. Навязчивая мысль, что не отмоюсь за всю оставшуюся жизнь от всей этой грязи, не покидала меня. Глядя на спускаемую воду из ванны, в чёрное отверстие слива, я вспоминал всё, что мне привиделось. В том, что это были галлюцинации, я не сомневался. Но было как-то не по себе, ибо память имеет  то самое гадкое свойство возвращать в прошлое, когда тебе этого не хочется. Реально всё.
Голый, я зашёл в комнату. Осмотрел себя в зеркале. Для профилактики. Оделся. На глаза попался фотоаппарат. Он лежал в самом углу. Некоторое время я тупо смотрел на него, затем взял в руки (он имел знакомый специфический запах) и просмотрел снимки – монстры подземного мира смотрели на меня, они пытались доказать, что иной мир существует, - поверить сложно. Ни на одном из снимков я не нашёл Юрика. Как будто его не существовало вовсе. Это казалось странным – и я разбил фотоаппарат вдребезги! Флэшку отыскал в осколках и спустил в унитаз. Какая дрянь!
На следующий день, блуждая по интернету, наткнулся на такую фразу: «Кошмары часто свидетельствуют о внутреннем неблагополучии, о разладе в отношении к жизни».  Немного подумал над фразой, – месяц назад примерно я развёлся официально с женой, - отключил компьютер, собрался и пошёл в редакцию. Главное, забыться, и что бы жить потихоньку, смирненько да ладно – быть самому себе приятным… смирненько да ладно… быть самому себе приятным… себе приятным… быть… (я шептал эти слова, как заклинания), себе приятным… быть…


Возврат к списку


Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости