Публикации Написать письмо
Последние публикации

Проза

0
04.06.2017

Настоящий редактор

Автор: Krivus
1.
Настоящий редактор просто обязан быть бессердечной сволочью. Киллером, живодером.  
Несколько слов о Степане Петровиче Несудимове. Он – человек насыщенный, эксцентричный. Видом похож на датского актера Никласа Бро. А свои чувства и мысли прячет под толстым слоем цинизма. Люди говорят, что Степан Петрович изыскал в безбожных катакомбах интернета целую кучу денег. Но этого ему было мало. Он основал альтернативный издательский дом, с тем, чтобы вернуть русской литературе поступательный ход и вал, ее утраченную провидческую харизму. Через цель эту, благородную, но и абсурдную цель, его деньги, надо полагать, как бы метафизически «отмывались», обретали новый смысл, коего они были бы лишены, кабы Степан Петрович спускал их исключительно на свои шкурные интересы. Дело было в самом своем основании, поэтому Степан Петрович, не гнушаясь, самолично «ощупывал» литсырье и поставщиков оного.    
Как я познакомился с этим небывалым человеком? Да очень просто. Я подал заявку на сайт. Честно описал, кто я, чем и как живу, какому образу мыслей следую. И вот через какое-то время мы встретились, иначе говоря, сошлись в одной точке пространства и времени. Учитывая маловероятность, да и фактическую бесперспективность этой встречи, не стану описывать, где и когда она имела место. Изложу только состоявшийся между нами разговор. В ходе этого странного разговора, Степан Петрович большую часть времени говорил сам, говорил, говорил, движимый не столько желанием поделиться со мной, жалким червем, своим пониманием жизни, сколько винными парами, игравшими в его рано облысевшей, велико умной голове.
Смутно помню длинное помещение, что-то вроде склада, с решетками на узких окнах, с низким, облупившимся потолком. Мы сидели в отгороженной комнатке, за массивным столом с круглой лакированной крышкой, совершенно пустой, если не считать поставца с бутылками и иконки с ликом Николы Угодника. В крышку стола можно было глядеться, как в зеркало. Степан Петрович был одет по-дачному: в длинные, ниже колен, шорты цвета хаки и просторную пеструю рубашку. Было жарко, гудели мухи. В помещении пахло текущим ремонтом и какой-то застоявшейся, едкой гарью.  
Вы, должно быть, заметили, как сейчас трудно верить людям? Вроде, нормальный идет человек, - а кто его знает, каков он в себе внутренний. Вроде, делает, говорит то, что велят, - а мыслишко всё же шевелится: вдруг притворяется только лояльным? Вроде бы, по телевизору его постоянно показывают в лучшем свете, - а глаза-то мертвые-мертвые у него, в глазах – тьма застыла ливийская, и дрожь пробегает по душевным излукам: а кому же тогда вообще верить? Но вот только раз посмотрев в глаза Степану Петровичу (мутные, кстати сказать, воспаленные и неприятно настырные), я тотчас проникся к нему человечьим доверием. Не было у меня сомнений в том, что у него все дома, и что на душе у него – рациональный порядок. Разве что мучает человека похмелье. Понял я сразу: твердый он, деловой и самодостаточный в самом широком смысле этого слова. Ни дать ни взять – современный мудрец. Он же что подумал, взглянув на меня, - мне невдомек, никогда я доподлинно о том не прознаю. Примечательно, что уже в самом начале беседы он отмел все формальности и заговорил о существе сведшего нас дела, словно мы были знакомы давно и расстались вчера. Он был с бодуна или в состоянии «второй трезвости», но держался подчеркнуто вежливо. Говоря, чуть покачивал головой из стороны в сторону. Никаких особых надежд на эту встречу я не возлагал, поскольку уже давно считал себя неудачником и писал только затем, чтоб не сойти с ума окончательно. Однако не скрою, было приятно, что меня пригласили. Как будто попал во французский фильм.    
- Мне название вашего романа не нравится, - заговорил он немного манерным, гнусавым голосом. – Это же мем. Вот, взгляните, - и он постучал пальцем по экрану планшета. – Видите, сколько топоров Раскольникова? Ага? Не пришло в голову погуглить?
Я смущенно закашлялся.
- Кхм, как же вы предлагаете? То есть, я хочу сказать, если…
- Да-да, - тут же прервал он меня театральным жестом. – Проще. Допустим, «Ад».
- «Ад»? – слово прозвучало так хлестко, что я невольно его повторил, словно бы защищаясь.
- Что меня удивило в вашем романе…
- В неоконченном романе, - поправил я.
- Да, что меня приятно удивило в вашем романе – так это заразительное ощущение детского ужаса перед жизнью, которым буквально пропитано каждое слово, каждый знак. Ваша проза просто лучится бессилием и обреченностью. Если бы я держал в руках издание вашего романа, ей-богу, я бы надел перчатки. Такие толстые, резиновые, в каких известь разводят.  
Я с недоумением потрогал гладь столешницы (так и хочется написать: из карельской березы или из канадского ясеня). На ней не было ни пылинки. Возможно, секвойя, дуб?
- Только без обид, окей? 
- Да какие обиды.
- Я просто хочу сказать, что вы с душой пишите. Душу вкладываете.
Материальность стола была вопиющей, пугала. Переносной бар стоял от меня слева. А образок – по правую руку. Наша беседа только что завязалась, а уже озадачила и гипнотически меня отягчила. Прямо какой-то государственный стол, подумал я. Нужен особый топор, чтоб изрубить такой стол. Как же он называется? Колун! Точно, колун.    
- Вы в порядке? Выпьете? 
Я без промедления согласился. Он встал, налил и поставил передо мной полный до краев одноразовый стаканчик. Запахло муромским лесом, разбитой сельской дорогой. Степан Петрович вернулся на свое место и с выжиданием посмотрел на меня. Его габаритная фигура двигалась легко, где-то даже изящно.  
- От коньяка я дурею, - сказал я и разом выпил всё, что было в стаканчике. – Хм… Да, но «Ад»… Как-то… высокопарно звучит.
- Хорошо пошло?
- Нормально.
- Знаете, что здесь раньше было? Тир министерства внутренних дел. А теперь здесь будет, - он качнул головой, - галерея современного искусства здесь будет. Э, как-как вы сказали?
- Высокопарно. И претенциозно.
- Вот рай – это высокопарно. А ад – это вполне себе наш с вами уровень. Просто констатация факта. Мы ведь с вами в аду живем, адом дышим. Разве не так? Нет-нет, не отвечайте. Мне ваши вежливые увертки ни к чему. За вас говорит ваша спотыкливая, битая, путаная проза. Проза человека, потерявшего голову. И не пытайтесь выдать себя за нормального человека. Меня не проведешь. В это пусть верит читатель, - не я. С тех пор, как появились эти зомбирующие экранчики, вообще трудно кого-нибудь заставить читать. А читать бред сумасшедшего – и подавно. Но ничего, мы вам придумаем биографию, легенду.  Может быть, даже наймем какого-нибудь человека, чтобы он вас на публике представлял. Такого плечистого, лысого, чтобы честно и прямо в глаза людям смотрел. Быль - это просто. В какие сроки закончите книгу?
- А-а, ну… Роман почти готов.
- Ну и как? Ваш герой, наконец, прикончит кого-нибудь на самом деле? А то всё слова, мысли, темные какие-то сны… гм… эротического содержания. А действия, действия – кот наплакал. 
- А вы как считаете? – ловко ответил я.
- Я считаю, что должен убить. Должен убить – и точка! – и Степан Петрович хлопнул по столу. – Кстати, кельнера тут нет, поэтому сами себя обслуживайте по мере надобности. Окей?  
- Ну, возможно, убьет. Конечно, убьет. Отчего не убить? - убежденно сказал я и потянулся за какой-то бутылкой, светившейся изнутри несказанным, изысканным светом. Оказалось - текила или какая-то бурда в том же роде. 
- А лучше бы он у вас там не тянул, не откладывал, да? А убил в самом начале. Или, хотя бы, в первой трети романа. Тогда можно было бы сделать его настоящим маньяком. Подумайте над этим. 
- Я подумаю. Но…
- Я дело вам говорю. Вы правильно угадали героя нашего скорбного века. Это маньяк, серийный убийца. Человек без тормозов. Доработайте персонаж. Меньше мыслей, больше непоправимых поступков. 
Я уже почти не сомневался в том, что Степан Петрович не читал мой роман, не удосужился вникнуть. Это меня огорчило. Его следующий вопрос заставил меня вздрогнуть. 
- Сами-то как? Убивали? – буднично осведомился он и сделал беспощадную паузу, в ходе которой его толстые, розоватые пальцы отбивали дробь на невидимой клавиатуре, а немного навыкате, тусклые глаза изучали мою реакцию. – Да что я спрашиваю? – наконец, он устало зажмурился и с видимым усилием провел по лицу рукой, словно хотел целиком содрать его с костей черепа. - Конечно же, нет. Вы из другой категории граждан. Вы – потенциальная жертва.  
Когда он снова открыл глаза, в них промелькнула усмешка. Хорошо отработанным движением Степан Петрович выдернул из-за спины  какой-то тяжелый, несуразный предмет и резким движением толкнул его по столешнице в мою сторону. Приближаясь, предмет крутился и угрожающе погромыхивал.
- Знаете, что это за машинка? Это «Зиг-Зауэр». Вот, что должен использовать наш маньяк. Вам надо будет смекнуть, как он у него оказался. А топор – это чушь, анахронизм.  
Я осторожно взял пистолет и прицелился в Степана Петровича. Рука заметно дрожала.
- Кстати, вы уже думали над тем, кого будет убивать наш маньяк? – доверчиво улыбнулось лицо редактора. – Нет? Это имеет значение. Разумеется, не старушек. Пусть это будут здоровенные, самоуверенные мужики. Можно и их белобрысых, трофейных жен – до кучи.
- Ага. Владельцы лексусов и гелендвагенов, - мягко и бережно я положил пистолет на стол. Моя ладонь вспотела.
- Да, а также – бензоколонок, кегельбанов и спа-салонов, - обрадовался Степан Петрович. – Средний класс. Стрелять лучше с близкого расстояния в голову. Только бойтесь бойцовых собак.  
- В голову, - повторил я. – А у вас есть джип?
- Нет. Я езжу на велосипеде. При моей комплекции выгляжу довольно смешно.
- Они портят воздух, эти большие машинки, - заметил я.
- И жены у меня нету, - развел руками Степан Петрович.
- А вы много можете выпить?
- Я? О! Очень много. Я пью всегда. С утра и до вечера. Если только не пост.
- Вы верующий? – поколебавшись, спросил я. – В Бога верите? 
Что-то дрогнуло в лице Степана Петровича. Он резко встал, обогнул стол и взял со стола пистолет.
- Хм, заряжен. Патрон в стволе остался. А я думал, что вчера расстрелял всю обойму, - задумчиво и глуховато проговорил он и засунул пистолет под рубашку. - А вы верите в закон всемирного тяготения? Вот то-то же. Если не верите – попробуйте спрыгнуть с пятого этажа. Как будто есть выбор. Камнем упасть или полететь.
Он подошел к какой-то низенькой дверце в стене и отпер ее ключом. Потом поманил меня. Я подошел, заглянул и отпрянул. Это был оружейный сейф. Небольшая комната, размером с клетку грузового лифта, была набита ружьями, штуцерами, карабинами, базуками и автоматами, пистолетами и ножами. На дальней стене висела шкура какого-то крупного хищника. На ней были развешаны лихо выгнутые клинки, из-под нее торчало задранное рыло пулемета.   
Степан Петрович опустил веки и с шумом втянул носом воздух. На лице его изобразилось блаженство. Затем, как бы очнувшись, с силой захлопнул дверцу сейфа, придавил, резко провернул ключ. Я испытал облегчение. Мы снова сели на свои места, друг против друга. Лобастый лик Николы, как нарочно повернутый ко мне, укорчиво глядел сквозь меня вечным, текучим взглядом.  
- Вижу, оружие вас не возбуждает?
- Ни в малейшей степени. 
- Я тоже в юности был пацифистом. Мракобесом стал сравнительно недавно.
- Гм, - глубокомысленно произнес я.
- В куррикулум витэ вы написали, что учились… То есть, мы как бы братья? У нас была одна мамка? И учились мы примерно в одни годы. Поразительно! Могли даже курить один косяк.
- Я вас не помню.
- Еще бы. Я тогда был худой и лохматый. Меня интересовали только компьютеры.
- Ненавижу компьютеры.
- Лихое было время.
- Время было веселое.
- Вечная весна.
- Осажденная злом.
- А помните, как у нас называли бардак, беспорядок?
Я покопался в памяти.
- Сифак?
- Точно, си-фак! А знаете, почему я вас выбрал? - он ткнул в меня пальцем. – Потому что вы понимаете. Это важно.
- Что я понимаю?
- Какую катастрофу все мы пережили. Катастрофу, масштабом с взрыв Солнца.
- Вы это о чем?
- Мы как франкенштейны. Сшиты наживую из чего попало. Ослеплены болью и яростью. Сразу убийцы и жертвы. Грядем куда-то, впотьмах и порознь, по ледяной пустыне, где воет ветер. 
- И лихой человек ходит. С топором, - добавил я.
- Ясен пень, с топором. Ходил, ходит и ходить будет. Даже когда не останется ничего.
- Я вас не совсем понимаю, - признался я. – Можно я налью вон того, с желтенькой этикеткой?  Кажется, это «Катти Сарк»?
- Чего тут непонятного-то? Нет, вы понимаете. Понимаете. Во что превратилась родина нашего детства? Я имею в виду этот долбаный Советский Союз. Вот скажите, во что он реинкарнировал, а?
- Я… я не знаю, - отозвался я и тоже качнул головой.
 - И я не знаю. В нечто… в нечто… Черт, слова не подберу, - двумя пальцами он помассировал переносицу. – Архиневажнецкое. Мерехлюндия? MoodyNeverland? Шляпа? Калоша? Да нет, поди, такого слова. Даже у Даля. Дичь какая-то несусветная. В общем, вы это понимаете. И я это понимаю. 
Я закурил, что помогло мне принять независимый вид.
- Мне плевать. Я пишу не про это.
- А про что же тогда? Ну? Про что?
- Мне плевать, - повторил я. – Вы же не читали.
- Читал. Аж два раза читал.
- Я хотел написать про то, - я помедлил, - что жизнь продолжается.
- О! Типа – и лечит, и калечит, да? – поморщился он. – Ну, тогда это какая-то досель неизвестная форма жизни. Что-то вроде новой разновидности плесени. Мы омерзительны. Кипяточком нас надо, крутым кипятком. Вы не находите?
Я задумался. Ответ пришел сам примерно через минуту.
- Я нахожу, что наша страна заколдована.
- Ха-ха. Образно, ёмко, политкорректно. Ха-ха.
Смех выходил из его тела с мокрым, тоскливым присвистом.    
- Это как в фильме каком-то. Там по ходу действия выясняется, что психи устроили бунт и закрыли всех врачей в подвале. А сами, значит, принялись изображать врачей. Сами поверили в то, что они врачи, а не психи. Ха-ха. Вот что-то подобное…  
- Что? Обратно хотите - в Совдепию? – резко спросил я.  
- Между нами, девочками, Советский Союз был порядочной жопой. Жопой с большой буквы. Безбожной, трагической жопой. И я рад, что он развалился. Но больше я рад тому, что моей вины в том нет. Да, меня нельзя обвинить в том, что я противодействовал или способствовал этому. Во-первых, я был еще юн. А во-вторых, не от мира сего, вне политики.  
- Нет-нет, - возразил я. - Вина передается вместе с генами.  
- Вы считаете?
- Это неоспоримый научный факт.
Взгляд Степана Петровича застыл, опечалился.
- Вы же богатый человек, - прервал я неловкую паузу. - Валите. Чего сохнуть-то?  
- Куда? За границу? А там что – рай? Да нет там ничего. Поздние сумерки. Жил я там, жил. И мне было там неприятно. Душно мне было там. Нет ощущения дома. Даже не так. Мне всё казалось, что я еще не родился. Что какие-то святители всё мурыжат, откладывают мое рождение на потом. Маешься, ждешь – и не рад уже будешь, когда матка наружу тебя выплюнет. Да, что-то такое. Люди какие-то… не говно, но… право слово, не русские. Эгоисты махровые, пластиковые души. Христа забыли, ничего святого. Только мани-мани. Что я, не знаю, что ли, - он надсадно посмотрел на меня и добавил: – Сегодня ты один, а завтра ты ноль.
- Что?! – вздрогнул я.
- Сон – вот заграница. А другой нет, не дано. Хорошо спите?    
- Вы дурак, - тихо сказал я.
- Почему это я дурак? – искренне удивился Степан Петрович. – А вот мой друг, режиссер Лозница так не считает. 
- Всё вам не так. Мне бы столько денег, сколько у вас. Я бы жил припеваючи.
- Как это – припеваючи?
- Устранил бы все контакты с реальностью, - пояснил я. 
- Деньги, деньги. И вы туда же. Что творится с людьми, - пробурчал Степан Петрович. – Деньги – зло. Уж поверьте. Просто примите на веру. Мне вот деньги очень мешают. Их легче заработать, чем потом от них избавиться. Конечно, вам этого не понять. Зато вы понимаете, как безысходно мертва наша культура. У меня нет завышенных ожиданий по отношению к современным авторам. Новых толстых, платоновых больше не будет. Никогда. А почему? Вот скажите мне, почему вы не можете писать, как Толстой или Платонов? Молчите? Что с вами не так? Может, мало души вкладываете? Экономите, что ли? Или душа у вас с каким-то изъяном? Бракованная? Топорная?       
- Пожалуй, я пойду, - сказал я и встал. – Было приятно и тэдэ. Мне кажется, вы не в себе.
- Да в себе я, в себе, - с раздражением произнес он. – Черт, да сядьте же! Я никогда не пьянею.  Послушайте, если останетесь и выслушаете меня, я подпишу с вами контракт.    
Я продолжал стоять в нерешительности.
- Так уж устроен человек, что даже стоя на краю могилы, он продолжает надеяться на лучшее и гордиться собой, - это Степан Петрович процитировал первую фразу из моего романа.
- Только «не могилы», а «могилки», - поправил я.
- Конец вашего героя должен быть страшен. По суровым законам русской литературы. Вы готовы к этому?
Я не нашел, что на это сказать, только пожал плечами.
- Знаете, я супер-ультра-мега-рациональный человек. Однако мое понимание мистики гораздо сложнее и глубже вашего. Я это говорю не затем, чтобы вас задеть. Поверьте, я не имею в виду, что я, скажем, брахман, а вы – шудра. Хоть мы и живем в гнусной карикатуре на кастовое общество, сам-то я человек убежденно демократичный и позитивный. Я… Короче, клянусь, я – про другое совсем. Хотите, я вам расскажу про настоящую мистику?
- Нет-нет, мне совсем пора, - еле выдавил я из себя. 
- А как вам такой аргумент? – мой редактор выхватил пистолет, покрутил его, убрал, снова выхватил, снова убрал за спину и как-то жалобно улыбнулся. Затем промокнул лоб платком. Несколько раз хлопнул себя по щекам, как будто только что побрился. Его взгляд неожиданно прояснел.    
- Уфф! Может, моя история как-то вам посодействует. Что-то вам даст. Нет, там у вас в романе есть нерв, томление, тяга какая-то есть… к прекрасному, жажда… мм… справедливости. Много чего. Однако - не более. Ваша жизнь – это обморок. Но и мистическая сторона вещей вас пугает. Как же так? Ну, что с нас взять, вот такие мы. Погрязли в чертовщине по маковку, но любим обставить себя красивыми картинками. Да? - он перегнулся через край стола и развернул к себе строгий образ святителя. – Я правильно базарю, Колян?
Почувствовав, что снова напьюсь до беспамятства, я сел и незаметно включил диктофон. Эта вещица всегда со мной, что-то вроде амулета.       
- Только, ёбана, давайте покороче.    
 
2. Рассказ Степана Петровича Несудимова (неоконченный). 
 
«Мне было лет десять, когда я впервые убил человека. Это случилось в нашем дворе, в жаркий летний полдень. С пустого серого неба лавиной падал мертвящий свет. О ту пору как раз шла Московская Олимпиада. Сотни накаченных дурней и дур из кожи вон лезли, чтобы завоевать медали для своей гниющей заживо империи. И тухлая вонь от этого помпезного мероприятия дошла до сибирского городка, где я родился и жил.
Детство мое окрашено в сумрачные тона. Отца не было (со слов матери, он погиб на границе с Китаем). Она работала в милиции, в паспортном столе. Моя мать была женщиной суровой и грустной. И, возможно, как я понимаю сейчас, - с прибабахом. Так, она запрещала мне читать, говорила, что мужчина не должен читать про то, что выдумано, чтобы не испортить свой дух. В детстве у меня было слабое зрение, я носил смешные очки с толстыми стеклами. Когда мать была на работе, я гулял во дворе и окрестностях. По вечерам мы смотрели телевизор. В то лето мы смотрели Игры. Матери очень нравился Владимир Сальников. Я смотрел на этого славного русского парня и мечтал стать таким, как он.
Незадолго до начала Игр в нашем дворе устроили баскетбольную площадку. Поставили друг против друга две стойки с дощатыми щитами. Сваренные из труб конструкции напоминали скелеты длинношеих чудищ с плоскими мордами. Они были выше, чем надо. Сеток на кольцах не было. Площадку заасфальтировали и начали покрывать квадратными листами резины. Однако процесс этот вскоре остановился, потому что большая часть резиновых ковриков была с места строительства украдена. Непокрытая часть площадки тут же растрескалась и пошла буграми. Разумеется, никто в нашем дворе в баскетбол не играл и играть не собирался.
В тот день мы, то есть, я и моя жертва, сидели на параллельных перекладинах стойки, в том месте, где она заканчивается деревянным щитом. Чтобы не потерять равновесие, иногда хватались рукой за край щита, но в основном балансировали, упираясь одной ногой в нижнюю перекладину. Это был «дикий», не проложенный резиной край площадки. Высота была небольшая – всего-то три метра.
Паренек, сидевший напротив, был старше меня на год или два. Хорошо помню его лицо: пухлые щеки, нос маленький, как пятачок, светлые волосы ёжиком, глаза синие, вылупленные, наглые. Мы не были друзьями. Отчего-то в тот полуденный час во всем дворе оказались только мы двое. Впрочем, вру. Был еще один, третий. Он сидел тоже напротив меня, немного в стороне и ниже. Образ его я вспомнить не могу. И вообще, он был, вроде, не с нашего двора и города – приезжий, кажется, из Прибалтики. Помню только, что глаза у него были смелые, веселые, смекалистые, а лицо темное, но не загорелое, нет, само по себе темное. Он сидел свободно, расслабленно, скрестив руки на груди. Чужой, он не чувствовал никакого смущения. Поначалу, когда мы с ним познакомились пару недель назад, я пытался оказывать ему поддержку, но быстро понял, что ни в какой поддержке он не нуждается. Странный был взгляд у этого пацана – насмешливый, испытующий.
Не помню, с чего началось, но лупоглазый паренек с нашего двора вдруг начал меня поносить. Ему было скучно, этому маленькому подонку. Он хотел меня спровоцировать на драку. Я его не боялся, но сама мысль о драке была мне противна. Я решил не обращать на него внимание. Воздвиг мысленную стену и как бы отступил от него вдаль. Проходя сквозь заслон, гнусные слова, понахватанные этим пиздёнышем у взрослых, теряли всякую силу. Одновременно я ясно видел, что из этого маленького человечка наверняка ничего не выйдет хорошего, что он просто говно, что мне надо всего лишь уйти, чтобы факт его существования больше не затрагивал моих чувств. Мой безразличный вид распалял его всё больше. Он стал поносить мою мать. А третий смотрел на меня, и в его взгляде читалось сочувствие и некий тревожный вопрос. Мол, я бы заткнул ему глотку, но это не мое дело, это дело твое и только твое, долго еще будешь терпеть? Мне не было стыдно, и не было страшно. Но и уйти я уже не мог. Меня оковала некая высокая нерешительность. Ибо я находился в точке какого-то страшного выбора. Грязные слова обидчика перестали до меня доходить. Но изнутри пришла, поднялась ужасная мысль – и заворожила, совершенно меня заморозила. Я вдруг отчетливо осознал, что я – Бог. И стоит мне только шевельнуть – даже не пальцем, нет, - одним нейроном моего божественного сознания, как этот корчащийся в бессильной ненависти богохульник, это ничтожество, там, внизу, на грешной земле, - моментально распадется на атомы.
Быть Богом, даже охаянным Богом – сладко. И сладка была бесконечная даль, меня отделявшая от человеческой низости. Но мысль эта, это чувствование было слишком неуловимым, слишком глубоким и обременительным. Оно было сродни наркотическому приходу. Я ощутил свой разум как храм, в котором легко могу заблудиться. Уже много раз я проиграл в воображении то, что задумал. Нужно было хотя бы что-то сказать в ответ. Чтобы остановить эти игры разума, от которых мне было тошно в большей степени, чем от потока гнусной брани. Третьему всё это тоже, кажется, поднадоело. И оскорбления, и моя нерешительность. Он всё чаще, зевая, посматривал в сторону. Тогда я снял очки, сложил дужки и протянул очки ему. Он с пониманием кивнул и засунул их в карман рубашки.  
«- Когда вырасту, буду как Владимир Сальников. А ты сдохнешь», - наконец, выпалил я.
Лупоглазый захохотал, откинувшись назад, и чуть не потерял равновесие, что заставило его судорожно вцепиться в край щита.
«Я твоей матери жопу иголкой уколю», - добавил я.
На лице моего хулителя появилось угрожающее выражение, и я понял, что теперь уже точно драки не избежать. Тут третий тронул лупоглазого за плечо и, показав ему за спину, воскликнул: «Блин, смотри, что это?!». Тот оглянулся и отпустил край щита. Всё вышло как-то само собой. Жаркая волна ненависти увлекла, я нагнулся вперед и, ухватив лупоглазого под колена, резко подбил их вверх. Он кувыркнулся и упал головой вниз. Через мгновение послышался отвратительный хруст. Я хорошо это расслышал, хотя сам прилично ударился лбом об нижнюю перекладину. Я успел за нее зацепиться одной рукой и благополучно спрыгнул. Третий тоже проворно слез со стойки и, пихнув меня в бок, позвал: «Тикаем!»
Кажется, я успел краем глаза «снять» позу упавшего. Больше всего меня поразило, что он молчит, не верещит от боли. Голубые глаза без выражения смотрят в пыльное небо. Третий тянул меня за руку. Мы забежали за угол дома. Там третий вернул мне очки. Мы стали смотреть, что будет дальше. Лупоглазый так и не встал. Двор был пустынен. Прошел примерно час, прежде чем мимо прошла какая-то тетка. Но она не обратила внимания на неподвижное тело. Еще минут через десять из соседнего дома появился мужик. Почему-то я сразу понял, что это отец лупоглазого. Он обошел двор кругом, заметил тело, подбежал, закричал. Потом приехала скорая. Из обступивших двор серых хрущовок выползли бабки и тетки. Труп загрузили в фургон и увезли. Мы с живым интересом за всем этим наблюдали. Когда народу стало побольше, вышли из укрытия и приблизились к самому месту. В толпе рыскали другие ребята с нашего двора. Они были возбуждены фактом безвременной смерти одного из них. Это возбуждение было радостным, освежающим. Они повторяли и повторяли: «Такой-то сякой-то шею сломал». Не помню, как его звали. Имя его моя память не удосужилась сохранить. 
Я спросил у третьего: «Ты не расскажешь?»--«Это будет нашей тайной. Сам никому не расскажи, - ответил он и с взрослой серьезностью пожал мою руку. После чего добавил: Я уезжаю завтра утром».
Мы слонялись по улицам до позднего часа, пока мать не загнала меня домой. Больше я его не видел. И до сих пор никому я про это не рассказывал.
Кстати, побывал я на панихиде. Раньше была традиция выносить гроб во двор, чтобы все соседи могли бросить последний взгляд. Сейчас такого уже нет, и это славно. Потому что более жалкое и унылое зрелище трудно вообразить. Гроб стоял на табуретках. Вокруг толпился народец. Я тоже подошел к гробу, заглянул в него и слегка пожал виновнику нелепого ритуала его холодную, окоченелую кисть. Мысленно я произнес: «Я прощаю тебя, говнюк». С трудом я подавил желание харкнуть в его посинелое поросячье лицо. Никаких угрызений совести я не испытывал. Больше того, я исполнил свое обещание. Я тихо подобрался к матери покойного и уколол булавкой ее толстый зад. Она слабо вскрикнула, но даже не оглянулась.
 
Следующий эпизод относится к началу 90-х. Фантастически мрачное и позорное время, когда одни русские люди наплевали на других русских людей, и трупный яд эгоизма проник в каждый дом. Время, легшее страшным проклятием на эту страну, на ее загадочную душу и обворованное население. Время, которое обесточило прошлое и отравило будущее.
Однако мне в те годы было весело и хорошо. Без сомнения, это были самые лучшие и значительные годы моей жизни.
Я тогда был кем-то вроде «вечного студента». Жил в студенческом общежитии. Оно находилось в стороне от большого, голодного города, в сосновом лесу. Надо сказать, что жил я в общаге на птичьих правах. Меня выперли с третьего курса универа. Но я не терял надежду восстановиться. К тому времени я уже четко определил, чем буду заниматься. Диплом не имел для меня большого значения. Однако мне хотелось зависнуть в этом месте как можно дольше. В принципе, я бы, наверно, хотел остановить мгновение и остаться в том сюрреалистическом контексте навсегда.    
В то время в общаге крутилось много одичалых и ошалелых людей со стороны. Общага была похожа на сказочный теремок. Все эти люди как-то выживали без работы и средств. И все они в какой-то момент пропадали бесследно, как видения сна.
В числе этих приблудившихся призраков был некий субъект. Крепкий парень моего возраста, коротко стриженный, с лицом нездорового цвета и каким-то рыскающим взглядом, от которого становилось не по себе. Одет он был совсем плохо даже по тем нищенским временам. Явно, он голодал и не понятно, где жил. В нем угадывалось нечто чуждое духу места, нечто проблемное, и надолго он у нас не задержался. Не помню его имени. Впредь буду просто называть его Мутным. 
Он появился в один из вакхических вечеров и почти сразу объявил, что он сатанист, что пробирается из Алма-Аты в Москву, чтобы восстановить прерванную связь с тамошним сообществом. Ну, сатанист и сатанист, что такого?
Кто-то спросил, приносили ли они человеческие жертвы? Мутный тип засмеялся и покачал головой, затем ответил серьезно: «Жертвы нужны в ряде ритуалов. Но человеческие жертвы приносят только безумцы. Потому что Сатана уважает жизнь человека и ценит каждую отдельно взятую личность».
Кто-то спросил, практикуют ли они содомию?» И снова он рассмеялся, после чего ответил, кратко, но обстоятельно: «Содомию практикуют только британские и американские сатанисты. Но все они суть профаны и еретики. Они контактируют только с мелкими бесами, коих легион. Так же, как русская православная церковь является единственной законной восприемницей Христова учения, только адепты русского сатанизма бережно сохраняют традиции античного гностицизма. Только русские сатанисты обладают истинным знанием и доступом к Князю мира сего».
Кто-то спросил: «А как же Бог?» Мутный четко ответил: «Бог далеко. Далеко-далеко. И потом, он создал людей животными. А Сатана подарил людям язык и культуру».
Отвечал он быстро, как по писаному. Связная, интеллигентная речь мало вязалась с его обликом. Как будто в нем включался всезнающий автоответчик.   
Все притихли. Я, в свою очередь, спросил у него, видел ли он Сатану? Каков тот в натуре? Он уловил иронию в моем голосе, и, как мне показалось, как-то отметил меня среди прочих.
«Я маленький человек, - глядя в сторону, негромко ответил он. – Я даже боюсь подумать о такой встрече. Чтобы общаться с Хозяином, нужно быть очень сильным. Возможно, когда-нибудь я стану достаточно сильным, свободным и знающим».
Кто-то спросил, а правда ли, что у Сатаны есть рога и хвост? Все засмеялись. Мутный смеялся тоже. После чего разговор переключился на другие темы.
Я не хотел общаться с Мутным. Однако меня мучил один вопрос. И улучив момент, я спросил у него, а что нужно для того, чтобы стать достаточно сильным, свободным и знающим?
В тот момент мы вдвоем стояли в коридоре и курили. Мутный ответил после значительной паузы и с человеческой интонацией: «Для этого нужно творить зло».
Я был немного пьян. Я сказал ему, что он меня бесит. И что если он уйдет, я дам ему пачку «Мальборо». Он кивнул, взял сигареты и ушел.
Спустя какое-то время, Мутный появился снова. И потом появлялся еще несколько раз. Вид у него был неприкаянный. Чувствовалось, что он в отчаянном положении. О сатанизме речь больше не заходила. Когда Мутный молчал или говорил о чем-то другом, не касавшемся его культа, он был похож на обычного, малость озверелого гопника. Как-то раз он сказал: «Пацаны, дайте наводку».  Я не сразу понял, что он имеет в виду. Когда никого рядом не было, я спросил:  
«Водки хочешь? Сегодня я пустой, денег нету».
Он поморщился, как будто я нелепость сказал. 
«Нет, ты не понял. Не на водку. А наводку. Заказать кого-нибудь хочешь? Возьму немного. Одежку новую прикуплю. Да на билет до Москвы. Ну? Есть кто-нибудь на примете? Есть у тебя враги?»
«Слушай, - сказал я. – если хочешь съебать отсюда, я дам тебе денег. Просто так. Вот только как будут, так сразу и дам».
«Я неприятен тебе? – ухмыльнулся он. – Ничего, я привык. Только так просто я деньги у тебя не возьму. Мастер запрещает нам попрошайничать. Дай мне работу, злую работу».
«Ну, нихуя себе! – возмутился я. – Приятель, у меня нет врагов. Я живу в гармонии с миром».
«Ты пойми, - наклонившись ко мне, негромко проговорил Мутный. – Мне насрать на твои проблемы. Так же, как и на всех прочих людей. Я сам по себе. Je vis ma vie. Если я хочу оказать тебе эту услугу, - это не потому, что ты мне как-то близок или симпатичен. А потому, что так надо и так должно быть. Я всего лишь посредник. Орудие. Программа. Понимаешь, о чем я?» 
Надо же, какие он знает слова. Что у этого несчастного в голове, подумал я. Действительно опасный тип. Надо бы как-то спровадить его отсюда. Пускай едет в Москву. Туда ему и дорога. И тут же невольно подумал о другом.
Был у меня один враг. Настоящий и лютый. Заместитель декана нашего факультета. Некто Зуев. Это он завалил меня на сессии. Что вдвойне обидно, потому что предмет я знал хорошо. Зуев был посредственный математик, но настоящий коммунист. Как будто спрыгнул со страниц соцреалистического романа. Он считал меня каким-то демоном. По его мнению, это я лишил девственности его прыщавую дочку, завлек ее в дурную компанию и познакомил с наркотиками. В реальности всё было зеркально наоборот. Это она воспользовалась моей неопытностью, это она заразила меня гонореей, это она свела меня со своими прозападными корешами. Тем не менее, переубедить Зуева было невозможно. Его политический фанатизм полностью совпал с фанатизмом родительским. Маленький, мстительный ум продуцировал образ врага. Зуев поклялся, что я буду учиться в Универе только через его труп. Уже два раза в общагу приходил специально обученный мент с предназначенной мне повесткой в военкомат. У меня не было сомнений, что это проделки Зуева. Ему было мало того, что он встал у меня поперек пути. Он добивался того, чтобы меня грохнули в сраной Чечне. Едва вспомнив его круглое, с усиками лицо типичного буржуа я испытал приступ ярости и отвращения.
Через какое-то время я выиграл в покер довольно большую сумму. И накупил бухла. Пьянка длилась несколько дней. Было много людей. Уходили одни, приходили другие. Смутно помню, что был среди них и Мутный. Кажется, мы в пьяном угаре долго с ним говорили о чем-то. Точно помню, он сказал, что начиная с эпохи Просвещения, с Сатаной принято общаться на французском, так что этот язык все русские сатанисты знают. А ему французский никак не дается. Еще раньше языком сатанистов был итальянский. Мутный рассказал много любопытных вещей. О том, как устроен наш мир без грима, с чем он граничит, и как всё это использовать в своих целях. Однако ценных сведений этих моя память не сберегла, а мой разум отказался признать их за что-то серьезное. Жаль. Откровенные поклонники Сатаны мне больше как-то не попадались. Зато я постоянно встречал и встречаю латентных сатанистов.
Короче, это был замечательный, олимпийский загул. Я легко спустил все выигранные деньги. А потом долго трезвел, терзаясь неизъяснимым чувством вины, в полном одиночестве, затворившись на ключ в своей комнате. Когда я вышел оттуда, первое, что я увидел, - это зареванное лицо дочки Зуева. Она бросилась мне на грудь. Я оттолкнул ее от себя, грубо, так что она ударилась головой об стену и сползла по ней вниз. Позже мне сообщили, что Зуева зарезали в лесу неподалеку от Универа. Время от времени такое случалось, поэтому никто особо не удивился. Я тоже не был удивлен.  
На следующий год я восстановился и вскоре защитил диплом. Военную кафедру я не посещал по причине врожденного миролюбия. В конце концов, мне всучили проклятую повестку. Но за день до обозначенной в ней даты явки, я сел в Шереметьево на борт «Боинга» и отправился в мифическую страну, где придумали силиконовый микропроцессор. Но я не забыл милый сердцу русский си-фак.   
Про Мутного я несколько раз спрашивал у общаговских, но никто не мог его вспомнить. Он пришел ниоткуда и ушел в никуда».
 
3.
Мой голос (по его особому, теплому, ясному тембру могу довольно точно определить степень своего опьянения):  - Вам еще много тренироваться надо. Выхватывать пистолет. Видели, как это делал Джек Николсон в фильме Монте Хеллмана?
Голос Степана Петровича: - Прошу меня извинить. Мне отлить надо. Только не уходите. Обещаю, дальше пойдет настоящая мистика. Мистика par excellence. Я – мухой. 
Степан Петрович спешно вышел.
Немного погодя дверь оружейного сейфа приотворилась, и я четко увидел маленького человечка в красной черкеске с серебряными газырями. Его сапожки были начищены до блеска. На голове у него косо сидела высокая белая папаха, к поясу был пристёгнут кинжал. У человечка была огненно-рыжая бородка и презрительный взгляд.   
Он взобрался на стол и медленно пошел вдоль его края в сторону от меня. Ростом он был не больше аршина. Когда, описав полукруг, он стал приближаться, я вскочил и сделал несколько шагов назад. Человечек по-хозяйски сел на край стола, свесив кривоватые ножки. Лицо у него было темное, сплющенное и обрюзгшее. Глазки совсем заплыли. Хотя он был смешон, я почему-то не мог смотреть на него прямо.
- Ты! - сказал он, выхватил кинжал и направил его острие мне в грудь. 
Клинок был невелик, однако остро заточен. Я осторожно взялся за спинку стула, на котором только что сидел, и слегка оторвал его от пола.
- Не робей! – произнес карлик водевильным баском и загнал кинжал в ножны.
Его рот буквально растянулся до ушей, и я увидел маленькие, острые зубы из белого металла. Он снял папаху и сел на нее. Голова была обрита под ноль. Рожек я не заметил.  
- Хоп! Смотри сюда, да. Такой, значит, расклад. Представь, что у тебя есть возможность загрузить душу в некую сеть или среду, наподобие Интернета, - с лукавой ужимкой произнес он, болтая ножками. - Просто подумай отвлеченно. Есть сеть, есть интерфейс, есть душа. Есть душа? Ну, допустим, она у тебя всё-таки есть. Итак, после загрузки тебе в самую твою душу будет встроен некий код. Кроме того, кое-что, возможно, придется усечь. Небольшая редакция, да? Это бесплатно и безболезненно. В результате, ты получишь возможность писать на уровне классиков. Ну, или хотя бы на уровне Захара Прилепина. Я понятно говорю? А тебе останется копия. Вполне приличная, дееспособная копия. Для жизни сойдет. Вряд ли кто-нибудь заподозрит, что ты человек бездушный. Разумеется, в момент твоей смерти эта копия будет стерта. А оригинал, стало быть, остается в сети. Навсегда. Представил? Хочешь стать настоящим писателем? Или будешь и дальше гнать пургу, которая никому не интересна?
- Ты шут Степана Петровича? – спросил я не своим голосом.
Человечек состроил изумленную мину, встал в позу чтеца и продекламировал:
- Мой культурный багаж ограничен Рембо. Небо так глубоко, небо так голубо. Я стою и гляжу, как дрожит горизонт. В восемнадцатом веке я был бы виконт. В девятнадцатом веке я был бы судья. А теперь я прекрасный образчик мудья.  
Человечек поклонился, громко выпустил газы, нахлобучил папаху и стал лихо отплясывать лезгинку. Он крутился, порыкивал. От быстрого мелькания его утрированных конечностей мне стало дурно. Я зажмурил глаза. А когда открыл их снова, человечек в черкеске исчез, как сквозь стол провалился.      
 
Я же говорил, что диктофон для меня – вроде амулета. Часто я не доверяю своей памяти. Бывает, я не верю своим ушам.
После того, как Степан Петрович, извинившись, покинул помещение, на записи – только тишина, звенящая пауза ожидания, продолжительностью в четверть часа. 
Дальше, в общем, тоже ничего интересного: шорохи, невнятные шумы, звуки улицы, мое сбитое дыхание. Будто я куда-то, спотыкаясь, торопливо иду. Несколько раз я отчетливо произнес фразу из начального курса французского языка:
«A quoi pensez-vous, m-r Vincent? A votre cher Canada
Возможно, Степан Петрович заснул в туалете. Или у него появилось неотложное дело. Или он застрелился. Но рассказ свой он не завершил. Да и ладно. Я приверженец критического реализма. Мистику я не люблю.
Степану Петровичу я больше не звонил. Как и он мне.  
Роман с топором я так и не дописал. 
 
 


Возврат к списку


Александр Чистович 05.06.2017 22:55:57

Вот это намерение ГГ мне больше всего понравилось: "...Я твоей матери жопу иголкой уколю», - добавил я. "
и немедленно начал искать что-нибудь острое в своих карманах. А когда нашёл подаренный мне моим школьным приятелем плоский маникюрный ножичек, понял, что мой окультуренный багаж не ограничен знакомством с Артюром Рембо.
Ждём продолжения. Занятно.

Яблочный спас 08.06.2017 09:50:30

Про критический реализм мне понравилось. Это хорошо сказано. Сильно ггг

Шева 11.06.2017 16:18:07

Очень хорошо. Традиционно великолепный язык. Упоминания по тексту /великих/: Лозницы, Прилепина очень оживляют.

Яблочный спас 11.06.2017 20:29:53

Вообще текст не простой. Правда автор и сам далеко не прост.

Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости