Публикации Написать письмо
Последние публикации

Проза

0
28.09.2017

Первый, белый, последний

Автор: Яблочный спас
А ведь жили!
Хоть и простенько, без изысков: хата, сад, огород.  Во дворе колодец.
Но жили!
И любить умудрялись и верить. Даже надежда теплилась - пусть и свечным огарком под тёмным образом.

Жизнь вращалась радиольной пластинкой вокруг бабки, тогда еще крепкой, как совхозный амбар, и радости было целое море, когда свадьбу отплясывали: «Дочка замуж выходит! Эй, слышите? Дочка!»
Замерло время, как вода в омуте. Застыло. Купались молодые в месяцах счастья, разбрызгивая дни да недели. Не печалясь. Без жалости. Чего жалеть – сколько ни есть, все наше. Коли срок подойдет, то ничем не отсрочишь, как не моли. Бабка качала головой укоризненно, но молчала - сами поймут, не объяснишь.
Как во сне жили, и сладок сон был. Хорошо б навсегда.

Но в одночасье захандрила старая радиола, закрутила быстрее пластинку, отчего голоса запели фальшиво. По лилипутски тоненько, скверно. Да и вокруг все сдвинулось - потекло время. Сперва медленно, а потом все быстрей и быстрей.
Зятек после работы в шалман за водкой, родня глядит криво.
Отчего так?
А потом доча отяжелела, и сорвало пружину у Бога в часах. Замелькали дни, сливаясь в недели, да месяца. В очередной раз перекинув листок календарный, бабке открылось вдруг, что жизнь человечья свои сезоны имеет. Четыре по счету.
И для нее календарь отсчитал последний.
«Внука б дождаться хоть!» - взмолилась перед черной иконой. Задрожал огонек, вспыхнул ярче яркого и снова опал.  «Дождешься», - шепнул на ухо Бог.
Поутру, на уже стылую землю лег снег.
Первый, белый, последний.
«Дождусь теперь»…
Дождалась.
***
Было у Никитки детство – шумное, беззаботное, подчас сусальное даже.
Мамку на сносях в роддом ночью; бабка следом с мешками солений-варений дочке родимой пожрать после родов; папаша, как только дверь хлопнула, сразу пузырь – хлоп, и в мясо.
В родильном мамашу на каталку и рожать с колес; бабку, как увидели, что тащит - пинком под зад прочь; папка тем временем, как говно распоследнее, на работу собрался пьяный в щи: на улицу выбрался, а там ледок, он по ледку, и ногу сразу – хрясь!
Его под мигалкой опять же в больничку… Загипсовали, лежит.

Мамка рожает, тужится, орет. Никитка ни в какую лезть не желает. Куда вылезать то на холод?
Бабка домой вернулась, ей соседи: "зять в больнице, перелом, беги". Она сразу «Столичной» пузырь, за пазуху, и в больничку бегом.
В больничке увидали, что у бабки пузырь под мышкой - сразу выперли.
Даже солений-варений не донесла.
Пришла домой бабка, бутылку на стол, свечку зажгла и стала молиться. За исход благолепный. Чтобы хоть внучок здоровым родился. Каждую молитву огурчиком закусит - и по новой.
Через час лыка не вязала.
А тут и Никитка подоспел. Росту полметра, вес три пятьсот. Обычный младенец. Мать ему сразу титьку в рот.  Уткнулся, поел, спит.
Хорошо.
\Через пять лет Никитка ловко бил из рогатки кур, тягал карасей из пруда. И не было места круче, чем взорванный дот для игры в войнушку и прятки.
Каждое утро мчался по небу розовый конь, вывозя золоченую колесницу, в которой пряталось спящее солнце. Ни похмелий, ни опостылевших жен, ни бессониц.
Бабка с внучка не нарадовалась:
 - И-их, шустренький ты мой постреленок, - умилялась она, глядя как Никитка накручивает тяжелый колодезный ворот, - Силач растет!
Никитка отпускал обитую жестью ручку, и гремящее бревно раскручивалось обратно, увлекая привязанного к цепи кота в ледяные глубины. Тот орал, а в зеленых глазах росла черная дыра, превращаясь в хрустальное от кошачьих слез Лукоморье.
- Ах, мой хороший - иди скоренько, конфетку дам.
Чем не детство?
Сказка.
Дни текли сладкие, словно мед и тягучие, как патока. Незаметно подступила осень, рассыпав по тротуарам желтое конфетти. Бабушка постарела, перестала выходить из дому, а в гости к ней зачастила медичка. Они запирались в комнате, глухо звенели склянками, разносили сквозняками по избе незнакомую пряную вонь. Потом из райцентра приехал поп в балахоне с крестом, пробасил непонятно и жутко, отчего все разом заплакали и вынесли, толкаясь в сенях, деревянный ящик.
- Теперь все устаканится, - говорил папаша на кухне вечером.
- Слава Богу, отмучилась, - поддакивала мать, цепляя вилкой соленый груздь.
Никитка глядел в щелку на странные дела, что творились в доме, понимая, что теперь бабушка никогда не подарит ему конфет.
Ветер гнул лес к востоку, вагон бултыхало на стыках – ехали в город. Продали дом, осталась могила. Будут навещать? Время покажет.
В городе стриженый затылок, воротничок режет шею, грифельная доска.
Фантики да линейки, галстуки и значки.
Потом он вырос и время съежилось.
Отец устаканил жизнь по мужски.  Взвешенно, с толком, твердо.
- В городе мне не место, - орал он, вбивая кулак в фанерную дверь.
А по утрам, под столом, Никитка цеплял ногой пустую бутыль.
Через год бутылки катались по полу как кегли. Наконец в декабре, когда дети обычно спят в аромате хвои, мандариновых корок и светлых надежд, папаша пустил слюни и улетел в метель. 
Розовый конь скакал все быстрей, но колесница, едва показавшись, снова скатывалась в тартарары. День краток, ночь темна, чемоданы в прихожей. Мать с сыном на кухне ждут новогоднего чуда, а его все нет. Лучше стало без папки? Даже хуже.  Ничего, переживут.
Не гадали, не ждали, но потекли по улицам-подворотням ручьи, и таял в мутной воде рафинадом черный краями лед. Год шел за два, за четыре, за десять.
В юность Никитка вплыл королем.
После восьмого - путяга. Острые дойки, чердак, эфедриновый рай.
Долг службой отдал, а кому должен был – так и не понял. Все отдавали и он туда же. На войну не попал, уже почитай в рубашке родился, хоть и не было никакой рубашки.  Вернулся окрепшим, без комплексов.
Весна крутанула колодезным воротом, дни загремели цепью, сползая в джерельную тьму.
- Эй, брателло, не гони порожняк, – прорвемся!
В спортивном костюме, с цепой золотой на полкило, с мобильной трубой… А что б не прорваться? Прорвемся.
Мамка вот истончала только. Буквально за месяц-два. И аккурат на Благовест отлетела. Думал, может до лета дотянет…

- Кто надоумит, что делать? Кто решит за меня? – мрачнел Никита, сматывая километры ночного города в мерцающий клубок. Мир сузился до рифленых ларечных стен, мутных стрелок за лесопарком и скользнувшей по ребрам заточкой.
- Может, карма твоя такая? – смеялась рыжая Надька, а он валил ее на кровать и целовал сумасшедшие зеленые глаза:
 - Ах ты, маленькая зараза.
Сложно найти правильные слова, когда любишь.

… ан нет – апрельским полднем чмокнул в холодный лоб, отстегнул пару сотен за подхорон, и она осталась левее папаши, но тоже эмаль, гранит. Все как положено. По людски.
Житуха катилась по скользким дорожкам, где ям да колдобин без счета и каждый поворот крут.
Нынче ведь как: глазом моргнуть не успеешь, уже под тридцать; а коли успел – сороковник примерь. Жена, сын, зона, развод. Был бы повод, а там уж как вынесет.
Что тут думать, можно было остаться, но уехал Никитка. Обратно, откуда начал. Дом, подгнивший венцом, выкупил. Думал: - «Может, найду то лето?» - но не нашел.
Вернее нашел, да не то. Лето вернулось хмурое. Не такое, как в детстве – в пуховых облаках до самого Бога, - иное. Смытая дождем акварель мазала небо серым, и за низкими тучами не было видно золотой колесницы.
Что делать, и надо ли делать? Сны похожи на фотоальбом – лица мелькают, родные и не очень. Зацепиться не успеешь - растворяются, исчезают, блекнут.
Что делать, и надо ли делать? Дом справил, будет что сыну оставить. Там и внуки по слухам, да он не видал. А хотел бы.
Яблонь насадил. Половина прижилась – хороший сад. Спас скоро, а это значит яблоки собирать, да наливку ставить.
Строили церковь – помог, чем мог. Последнее батюшке отдал, когда шалые бродяги с деньгой попа бортанули.
«Нужное дело», - подумал, и на звонницу вывернул карман.
Встала к осени маковка – издали видна. По-над речкой, на горушке, лебедью белой - трудно заблудиться. Коли не увидишь, по оврагам за малиной лазая, так услышишь. Ударит колокол, и поплывет звон серебряный окрест.
Радуйся душа, что печалишься? Брось, негоже плакать – прожил, как прожил. Не хуже, не лучше. А что тихо так, по стариковски - то извини, брат, осень глубокая на дворе. И валенки, и телогрейка, и ноги болят на туманы да морось. А скоро снега лягут, укутают землю и твои четыре сезона к концу подойдут.
Коротко вышло, да не всласть?
Но были же и дни как мед, и глаза зеленые, и колокол по утрам в туманах…
Спасибо, Никитка, тебе скажут, да в ноги поклонятся те, кто поймет. 
Что еще нужно? Внуки? Так ведь и у них свои сезоны будут. И время так же будет раскручиваться. Сначала медленно и монотонно, а потом выстрелит сорванной пружиной, и полетят дни, как птицы.

Лежи на печи, вспоминай детство - и однажды, морозным декабрьским утром, услышишь звон бубенцов, захолонет в груди, а потом через сени в дверь, мимо двери, с крыльца над сугробами. И пристяжные в яблоках, а коренник розовой удивительной масти... И сани золоченые в небо рвутся.
Что дальше? Кто встретит? Там ли хрустальное Лукоморье и теплые руки, полные шоколадных конфет? Удержит ли память то, что мелькнуло перед глазами птичьим росчерком? И будет ли там память?

Да и для чего она, когда жизнь уместилась всего в четыре сезона?
Вопросы, вопросы, вопросы… Без ответов пока, гадай не гадай.
А гадать решишь, выгляни в окно, что там?
Правильно, Никитка, снег.
Первый, белый, последний.
Зима пришла, радуйтесь люди, ну!


Возврат к списку


Яблочный спас 28.09.2017 12:06:23

Чего-то не нашел у себя в профиле. Подправил и решил вспомнить. Старьё, конечно.

Шева 28.09.2017 18:52:32

Володя, похуй, что старье. Охуенно. Поэзия с прозой переплелись. Умеешь ты.

Яблочный спас 30.09.2017 07:38:46

Спасибо, Шева

Александр Чистович 06.10.2017 21:30:33

Надо полагать, что добавлены кое-где такие вполне ощутимые цветовые оттенки, которые, кстати сказать, создают более оптимистичный фон, чтобы не сказать фон гормональный. Такая мозаичная проза.
МолодцА!

Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости
Иуда же сказал Иисусу:
"А что будут делать крестившиеся во имя Твоё?"
Сказал Иисус:
"Истинно Я говорю тебе, Иуда, что приносящие жертву Сакле творят всякие злые дела. Ты же превзойдёшь их всех, ибо человека, который носит Меня в себе, ты принесёшь в жертву. Уже твой рог вознёсся, и твой гнев наполнился, и твоя звезда закатилась, и твоё сердце захвачено….Вот, тебе рассказано всё. Подними свои глаза, и ты увидишь облако и свет, который в нём, и звёзды, окружающие его, и звезду путеводную. Это твоя звезда".
Иуда же поднял глаза, увидел светлое облако и вошёл в него....И первосвященники роптали, что Он вошёл в комнату Своей молитвы. Были же некие их книжников, наблюдавшие, чтобы схватить Его на молитве, ведь они боялись народа, ибо Он был для них всех как пророк.
И они встретили Иуду, они сказали ему:
"Что делаешь здесь ты?! Ты ученик Иисуса!"
Он же ответил согласно их желанию. И Иуда взял деньги, он предал им Его.
*******************************
/«Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна»/:
И вот стало явным, что было тайно:
Сохранилось случайно
Средь пыльной пергаментной груды
«Евангелие от Иуды»…
Нечто вроде дневника
Любимого Христова ученика…

Видно, совесть у предателей чиста.
Среди них бывают тоже чудо-юды.
Снова вышла биография Христа
В популярном изложении Иуды.
/Роман «Евангелие от Иуды» Генрика Панаса/