Публикации Написать письмо
Последние публикации

Проза

0
12.03.2019

В Перестройке. 1987-2000. Отрывок.

Автор: Галина Сафонова-Пирус
Из дневниковых записок «В Перестройке. 1987-2000». 
1990-й
...Сегодня «тройкой», как в тридцатых, - Корнев, Гергало, Афронов, - просматривали снятую с эфира видеозапись «Эстафеты» Сомина, но пришла и я: и за что будут «расстреливать»? А сюжеты такие: сауну построили для начальства за деньги, предназначенные для ремонта общежития строителей, и в ней - телевизор цветной импортный, холодильник, везде - резьба по дереву, плитка на полу заморская; сюжет с мясокомбината: сосиски, копчености, окорока, но куда, мол, все это девается, если в магазинах нет?.. идёт в партийные кормушки?; о даче для обкомовцев на берегу озера - не дача, а замок!.. и рядом - лодочная пристань; новогодний подарок сдатчикам мяса, - японские цветные телевизоры, - но в накладных, по которым их уже получили, подписи: зав. Райфо, председатель райисполкома, еще какие-то начальники. После просмотра - общее молчание. Потом Афронов бросает:
- Ну... пошли.
Понимаю, хотят уйти от меня. Тогда спрашиваю:
- А почему вы сняли «Эстафету» с эфира? Все материалы правдивые, интересные, крепко сделаны.
Сергей Филипыч набычивается:
- И вы считаете, что все это можно давать в эфир?
- А почему бы и нет?
Краснеет:
- Вот и будете говорить об этом на летучке, а не… 
- Вы, Сергей Филипыч, - прерываю его, - не указывайте мне, где говорить. Всю жизнь говорю не тогда, когда разрешают, а когда считаю нужным.
И он ничего не ответит, потому что рядом уже вспыхнет перепалка между Соминым и Корневым: должен Лев Ильич точно доказать, что та копченая колбаса распределяется по начальству. 
- А если докажу, - усмехается Лев Ильич, - то вы и подавно снимите сюжет с эфира. 
Потом они уйдут в кабинет, перепалка оттуда будет доноситься еще минут двадцать, и я услышу голос Корнева: 
- Да, конечно, Сомин всегда прав! И уважаемая Галина Семеновна его защищает. А я не прав... выходит?
Нет, не зайду к ним, - мне на таком «совете» быть по статусу не положено, - и, сидя в своем кабинете, подумаю: Пустова то, режиссер Сомина, не защищала своего журналиста!.. А, впрочем, как защищать, если её отец , директором этого самого мясокомбината и распределяет колбасу по начальникам, поэтому Нина чуть ли не каждый месяц меняет золотые серьги и дубленки, которые можно достать лишь по большому блату или распределению.

В эти жаркие июльские дни проходит съезд* «руководящей и направляющей». Как же тошно смотреть на эти «сплочённые ряды» партийцев, на замкнутые, неживые лица! И только Ельцин… Сегодня он заявил, что выходит из их рядов. Браво, Борис Николаевич! 
Может, и съезд этот последний?
Молодая женщина с ребенком принесла маме талоны: на мясопродукты, сахар, водку, конфеты, сигареты, летние туфли, зимнюю обувь, ночную рубашку и панталоны.
- Получите, - протянула. - Только все равно ничего этого в магазинах нет. 
- Ну, малыш, - наклонилась я к ее сынишке, - запоминай, как при социализме разносил талоны. Вырастишь большим, вспоминать будешь.
А мать его покачала головой:
- Запомнит... если выживем.
После обращения народных депутатов России к народу, - «Хранить спокойствие в эти трудные, переходные дни к рынку» - с прилавков исчезли не только сигареты и табак, но и яички, наше спасение, и ходят слухи, что их, мол, в Москву отвозят. А на базаре цены на мясо поползли вверх и теперь я покупаю там тушки нутрий. Мясо-то их вкусное, но Платон привередничает: 
- Их же для меха выращивают!
- Ну и что? – ворчу. – У кроликов тоже мех, а едят же.
Нет, он – своё. А мама, между прочим, не нарадуется, когда привожу котлеты из этого «мехового» зверька в Карачев: «Хоть котлеток вволю наемся». Но, как ни странно, появились печенья, вафли, тортики и теперь приезжие из других областей завидуют: «У-у, живете, как у Христа за пазухой!» Хорошо-то оно хорошо, но вот за бельем - очереди «до смертоубийства», даже носков нет! И в чем мои мужики ходить будут? Пока вечерами ставлю латки из тех, что совсем износились, на те, что еще как-то можно реанимировать
В эти жаркие июльские дни проходит съезд* «руководящей и направляющей». Как же тошно смотреть на эти «сплочённые ряды» партийцев, на замкнутые, неживые лица! И только Ельцин… Сегодня он заявил, что выходит из их рядов. Браво, Борис Николаевич! 
Может, и съезд этот последний?
Накануне «нашего светлого праздника Октября» давали нам в Комитете продукты и вино, а я как раз была в командировке, и когда вернулась, мне сказали, что, мол, ваши продукты и вино взяла себе Сергеева, член профкома. Ну, что, попробовать вернуть? Да еще и интересно: что ответит моя протеже, ведь когда-то предложила ей, машинистке, перейти к нам в ассистенты. Звоню ей: Ирина, так, мол и так, хотя бы вино мне… а она как понесла!.. Ну, я и повесила трубку, - противно! Но минут через десять звонит: приходите, мол. Нет, не пойду, - как это вино и пить-то после такого? А на следующий день должны были давать конфеты, но всем этим заправляла уже не Сергеева, а журналистка Редькина. Нет, не пойду и за конфетами, потому что знаю: эта Редькина еще яростнее Ирины и моя робкая ассистентка только что пожаловалась: 
- Захожу в их кабинет, а они сидят и едят шпроты. «Хотя бы нам по баночке к празднику дали» - говорю, а Редькина как понесла!.. «Это мы к банкету достали!» «Но сами-то вы сейчас едите!» «Ну и что, - опять она, - ведь мы же все это выколачивали у начальников!»
- Не огорчайтесь, Наташа, - утешаю свою помощницу, - пусть себе едят. Думаю, что торжество вот таких… скоро закончится. Во всяком случае, будем надеяться.
Седьмое ноября. Годовщина революции. Пасмурно, повсюду чуть тронутые ледком лужи, порхает редкий снежок. Раньше-то в это время уже мно-ого людей по улице шлялось, а сегодня... Поеживаясь, без транспарантов, пробежала в сторону центра стайка ПТУшниц и всё, - тихо. Встал и сын, собирается на демонстрацию, - он же староста в группе, ему приказали, - а мы будем смотреть трансляцию парада с Красной площади.
В Москве тоже пасмурно, крыши домов заснежены. Вчера-то, на торжественном собрании «в честь…», делал доклад Лукьянов. Коротко делал, минут пятнадцать: «Изменила революция нашу жизнь...» Да уж!.. «Влияние на другие страны оказала...» Да уж!
Говорили и другие, но о чем угодно, только не о достижениях. 
А вот сейчас - Горбачев, но тоже коротко, без «достижений». Потом - парад. После него Михаил Горбачёв, Ельцин, демократический мэр Москвы Попов, сошли с трибун, стайкой направились к историческому музею, подошли к колоннам трудящихся, пошли во главе, и камеры все показывают и показывают их, а они идут веселые, меж собой о чем-то переговариваются... Вчера-то, в самом конце торжественного собрания, выступал рабочий и говорил: «Желаю, чтобы Горбачев и Ельцин нашли общий язык, а то в последнее время что-то потеряли контакт» (Смех в зале). И вот сейчас они идут «в контакте»... ну, прямо друзья-приятели! Подошли к мавзолею Ленина, вошли в него с цветами, вышли – «без», поднялись на трибуны, машут ручкой демонстрантам... 
А люди идут, идут. Веселые какие! Ну и пусть «демонстрируют», если так хочется. Нужны, видать, людям праздники.
И вечером, в программе «Время», рассказали об альтернативных демонстрациях в других городах: в Минске не обошлось без драчки с милиционерами, когда демократы хотели возле Ленина установить антиреволюционные транспаранты, да и в Москве какой-то псих стрелял в воздух из обреза, - успели заснять, как его хватали, - но в основном все прошло тихо-мирно, - спустили, что называется, этот «праздник» на тормозах. И. может, в последний раз «демонстрировали»? 
А на наших окнах в двадцать один сорок пять горели свечи в память жертв этого «праздника».
Карачев. Часа в два легла немного вздремнуть, а проснулась от дыма, - плавает по хате синим облаком. Встала, открыла дверь в коридор. 
- Это сухарь подгорел, - топчет мама навстречу. - Здесь-то, на кухне, и дыма нет, а вот в зал понашел...
- Зачем ты их сушишь? - спрашиваю.
- Да это для кур, - лукавит. 
Но знаю: не для кур, а запасается, и Виктор как-то рассказывал:
- Маманя совсем меня замучила, всё сухари сушит и сушит! Как только привезу лишнюю буханку хлеба из Брянска, порежет ее и - на печку.
Вот, значит, и сейчас...
- Заведем летом кур побольше, и буду без горя, - переворачивает сухари.
Нет, не уговариваю не делать этого, пусть сушит, только горько мне: всю-то жизнь прожила она под страхом голода! Поэтому и ходит за мной, когда приезжаю: «Ну, съешь кашки, супчику. Всё-ё думаю, что ты голодная, и уедешь уже, а мне все кажется, что поехала голодная, вот и страдаю вослед».
- Да не за себя я боюся, а за внуков, - стоит сейчас возле железной печки, опираясь на палку. - Тогда-то, в тридцатых годах, когда голод был, безработица... Сколько ж голодных скиталося! Помню, выхожу утром на улицу, а соседи окружили крыльцо, что напротив, и рассматривають что-то. Подхожу, а на нем паренек ляжить мертвый... Ка-ак раз, как наш Глебушка, ну вылитый Глеб… - замолкает, и губы начинают подергиваться. Но справляется с собой и продолжает: - Вот и думаю теперича: да ладно, насушу, пока хоть в Брянске хлебца достать можно. Если сохранить нас Господь и не пошлёть голода, то куры поклюють. 
Подходит к печке, переворачивает, перекладывает с места на место сухарики, - не подгорели б опять.
Третий день на улице - дождь со снегом. Холодно, слякотно. Очень хочется в парилку, чтобы отогреться, пропахнуть березовым веничком.
В предбаннике почти пусто, только на соседних лавочках неторопливо одеваются несколько женщин и одна из них вздыхает, негромко протяжно охает: вот, мол, цены снова подпрыгнули, а купить все равно нечего. 
- Это нам таким-то нечего, - отвечает та, что помоложе, - а некоторые... 
Слышу и еще голоса: да, покупают некоторые!.. и не только покупают, но и накупают.
- Где? Да на базах, - слышу голос: - Вон, соседка рассказывала: одна ее партийная знакомая сняла с книжки восемь тысяч, поехала на базу и целую машину продуктов импортных привезла, банками всю квартиру забила!
И другой голос:
- В газете-то писали... Директор сталь завода награбил себе всего: и машину, и квартиры родственникам, и дачу вон какую отгрохал! За границу ездил, привез оттуда машину «Рафик» вроде как для завода, а теперь на нём отходы из заводской столовой возит и там, на даче, свиней откармливает, продает.
Сидят усталые, износившиеся в работе женщины, вспоминают, делятся слухами... 
А за окном сечет и сечет мелкий дождик со снегом. А в предбаннике тихо, чисто, влажно-тепло и чуть слышно, как по цементному полу плещется вода. 
Мое тихое после банное блаженство смешивается с тревогой подслушанной беседы, но все же как-то размывается, смягчается и этим мокрым снегом, и неторопливостью утра. 
Прихожу домой, ложусь на диван. Напротив, на стене - плакатный портрет итальянского актера Микеле Плачидо... то бишь, капитана Катаньо. Несколько лет назад мы смотрели этот итальянский сериал по телевизору и сейчас… Вот он, - умный, красивый, сильный! - а не победил же свою мафию! Помню, как в последней серии «Спрута» сидел у стены, прошитый автоматными очередями, и остывающими глазами смотрел на меня. Нет, не победил он итальянскую мафию. Ах, Катаньо, Катаньо, а что же нам делать со своей?
Как раз под Новый год приняли закон России о «Средствах массовой информации», по которому «под издателем понимается издательство, иное учреждение… а также приравненное к издателю юридическое лицо». И в нём же: «Цензура, то есть требование от редакции… предварительно согласовывать сообщения и материалы, а равно наложение запрета на распространение…не допускается». Чудо! Из письма Володина
«Через несколько дней шагнем в следующий год нашей «перестраивающейся» жизни.
А у нас в Вязьме она спокойная, как в тихой заводи, - никаких митингов, никаких демонстраций протеста. Всех развлечений в сонном бытии, когда в очереди за водкой кого-нибудь раздавят да голову кому-нибудь топором отрубят и когда б не это - со скуки помереть. Рассказы мои из редакций выперли, но я не огорчился. Черт с ним, с писанием, зато есть время для книг. Читаю и радуюсь, что мысль моя работала в правильном направлении. И это, брат Платон, главное. Черт с ними, с публикациями, с литературными успехами, со славой! Прекрасно то, что мы были свободными людьми и думали, как хотели, - то есть так, как подсказывала нам наша гражданская совесть. Мы не угодничали, не шестерили, - не были конформистами, - а ты должен гордиться вдвойне, потому что если у меня и случались вывихи, то ты сразу же давал мне по ушам. И правильно! И молодец, что так делал. Слушай, Платон! Ведь в чем цель жизни? В освобождении духовном. И только в этом! Все остальное - преходяще. Все остальное - суета сует. А раз так, то мы с тобой счастливые мужики. Верь мне».https://ridero.ru/books/v_perestroike_1_987_2_00_0/
Галина Сафонова-Пирус.


Возврат к списку


Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости