Публикации Написать письмо
Последние публикации

ШИЗОFFРАЗИЯ

0
09.04.2015

Дым

Автор: Яблочный спас

 
То, что в темном лесу за озером ворочалось, меня вовсе не трогало. В ту сторону даже охотники не особо ездили, хотя места дичью богаты были. А как границу обустроили, да служивые с СВД наперевес, да Калашами, ходить стали взад-вперёд, так и вовсе перестали наведываться.

Помню, через Гребло, так ручей между озером и речкой мы звали, перейдёшь, переволокёшь велосипед, так сразу дико становится.

Одна дорога в тупик до речки в полях заросших теряется, другая колея совсем в болота ведёт. Вот ведь, зараза, мимо ДОТов подорванных, а то и целых. Мимо заброшенных, смытых ливнями хуторов.
А доходила колея до Батовского озера – маленького в диаметре, но глубиной славного. И опасного топью по окружью.

Чудеса лежали от сеновала на два часа. По правую руку - за берегом, озером, баней. Потому, не боялся. Лежал, посвистывал, на гитаре играл. Под добрым пудом прошлогоднего сена грела бока канистра со свежей яблочной брагой. Внизу, по тайным лабиринтам поленницы, ползали домовитые  мыши. Иногда, приходили девки – дородная, как тепловоз, Танька и худенькая Наташка. Танюха, кончая, гудела громко, беспокоя весь оконец деревни, а  Наташка таяла в руках леденцом, тихо вскрикивала и спала потом, свернувшись калачиком, что кот.

Командирский бинокль я уволок у подпившего пограничного капитана в сутолоке себежской разливухи и часто пялился сквозь цейсовские линзы на тающую за горизонтом мишуру Млечных брызг. Девкам тоже, что грех таить, давал посмотреть. Скромное окошко, выглядывающее из сеновала на восток, заслоняли поочерёдно то жирная Танькина задница, то скромные дольки Наташки: всегда можно было пристроится сзади, ловить свежий ветер, поглядывать на галактический беспредел неподвижных для нас созвездий.

Тогда, вернее в одну из таких ночей, я увидел на другом берегу костёр. Я не был уверен, что это именно то, что имел в виду, но выглядел этот оранжевый огонёк живым и, как ни есть, живым. Огнём в ночи горящим. Наверное, так видел его Блэйк.

Я присматривался пару дней – он загорался сразу после полуночи, а гас через пару часов. Тогда, когда рассветные тучи июля наплывали на озеро, рождали туман и вязкую тишину. Я ничего не записывал – думал, что памяти хватит. Дурак. Тысячу и ещё один раз дурак – нужно было писать.

Девкам про костерок не говорил – разобраться б с тандемом, что паровозиком бегал ко мне и рождал кривотолки бабок, добродушный хохот соседа Мирона. Старого зэка я как-то пригласил посмотреть. Тот пришёл, выпили, помню, долю малую, поглядели на  оранжевый маячок.

- Забей, Вован, - резюмировал он, отправляясь домой, – суета всё это. Может, сбежал кто и хоронится.

А следующей ночью, огонёк оторвался от берега и полетел.
Сперва, он неуверенно поднимался, прижимаясь к низкой топи, потом, будто окрепнув, взмыл выше, покружил над камышом и улетел вверх.

А я, захлопнув окошко и, накинув на всякий случай крючок, вытащил из-под сена бутыль. Потом долго-долго пил, всасывая сквозь зубы тугую прелесть яблочных ошмётков. Когда страх отступил, уснул и не видел, как оранжевый огонёк долго летал над озером . То опускаясь к воде, то исчезая в тумане прибрежных болот.

Наутро, только лишь тренькнул заворотень колодца, я высунулся на крыльцо и крикнул в туманный след: - Видал чего, сосед, ночью, а?

Мирон пробурчал что-то тихо, лязгнул вёдрами, ушёл вдоль по тропинке в гору – то ли баню топить задумал, то ли на аппарат причиндалы нёс.

Ловить в беседах с Мироном нечего было – понял. Оба с похмелья, обоим - сны.

Я пошёл в сарай, взял вёсла, пузырь и погрёб на сторону, где вчера огонёк видел. Волны лизали просмоленный лодочный нос, Наташка спала в хате напротив, а Танька дрожала упругим бедром в сарае, так и не заметив, что я слинял. В подсумке стыла пара помидорин, хлеб с салом. Лук сорвал походя, мелькнув ватником вдоль огорода - только роса на плечо сыпанула с яблони - веслом задел.

Лодку отвязал, когда солнце поднималось, а туман, словно блин на сковородке, рос следом за солнцем. В пару сотен гребков я был уже на середине, а потом ветер с востока, холодный, что свинцовый груз, потащил вокруг озера и вставил лодку вровень с протокой. Камыш там был в человечий рост. Кувшинки вокруг ядовито пялились, старались прихватить весло волглым стеблем. Рыба играла по утренней зори. Тяжело вздыхал в береговых ивах болотный бугай.

Я тормознул посудину, забив кол с удара. Накинул петлю из верёвки, стал выглядывать запотевшую росою протоку.

Над уходящим вдоль берега осотом стелился туман. Таяли в нём кургузые берёзки. В ивняке жалобно попискивали утята.

Выбравшись на зыбучий под сапогом торф, я понял, что тяжесть внутри не связана с вчерашней брагой. Звенело в голове от мятной измороси, давленого привкуса куриной слепоты, ароматов белены, плывущих над ржавой водой. До берега было рукой подать, но лодку вело боком, а сапоги захлёстывало болотом.

Когда выбрался на сухое место – сразу упал, сжимая в руке склизкую от пота цепь. На том берегу, откуда ушёл, просыпалась деревня: звенел колокольчик поддатого пастуха; шумел стартером трактор; кричала безумица у колодца – всё как обычно.

На склоне холма чуть поодаль темнела долгим пятном черника. Сосны росли от берега карлами, но уже метров через пяток вырастали до саженей.  И хоть кривились, будто от кислой болотной воды, но тянулись вверх.

Я замотал цепь вокруг куста, вскарабкался выше. Отсюда до предполагаемого мною кострища было километра два.

Солнце неторопливо поднималось к округлому, в серых облаках, горизонту над лесом. Тропинка была узкой, и папортниковая взвесь укрывала её древляной фатой.

На том берегу, где остался дом, поп тихо звонил к обедне.
Я отвернулся и двинул в гору. Терять было нечего, шлюхи не в счёт.
А мать – всегда поймёт и простит.

***

Сначала дорожка тянулась вдоль каменной осыпи. Потом, исподволь, круто взяла вверх. К ДОТу, блестевшему слюдяным отвалом меж тусклых сосен. Из тяжёлых бетонных блоков, развороченных взрывом шестьдесят лет назад, торчали ржавые штыри арматуры. В тёмных оконцах контрэскарпов  мутнели лужи.

Я видел такое с десяток раз – детство, войнушка… Грабли те же. И не страшно было ничуть.  Я знал, что в канавах, неподалёку, живут гадюки. Их жрут ежи, трахающиеся в норах, вырытых напротив, а ежиков любят совы, которые копошатся в пустых дуплах гнутых лесной хворобою сосен. Сверху на весь паноптикум каждое утро льётся латгальский дождь, а вечером, с Заборской горы, тянет мрачный туман.

Там рождаются летающие костерки, заунывный плач раненой выпи, вой волчий и сны.

***

Утром ничего такого не было. Я просто обошёл первый взорванный ДОТ вокруг. Дальше тропинка, натоптанная любителями грибов и сумасшедшими пограничниками, вела под уклон. Невдалеке блестел серый круг бездонного озерка. И вдруг я увидел брошенное всего пару часов назад кострище. Вкруг обложенных камнем паленых брёвен торчала пара рогатин. К стволу древнего тополя прислонилась удочка. Воздух пах керосином, солидолом, неясной водкой.

Было тихо. Так, что похмельная кровь стучала в голове паровозным молотом, вбивая невидимые заклёпки в рельсы из-ниоткуда в чёрную от сомнений даль. Я подошёл к берегу и уселся на камень.

Вдалеке лениво плеснула щучка – гоняла плотву. Дым сигареты смешался с тяжестью одиночества. Никого.

Совсем-совсем. Совсем-совсем-совсем.
Я вытащил из планшета водку и выпил.

Не то, что бы я был совсем уж разочарован, но хотелось необычного - ледяного дыхания призраков забытой войны, порванных на куски зэка, сбежавших с переклички под Островом…

Но было тихо. Уши закладывало от тишины.

Мне надоел постоянный страх, ожидание неведомого, сполохи разноцветных закатов и летающие костры.
Я просто прилёг и облокотился о камень, прикончив отчего-то запотевший малёк.

***

Он вышел из-за осины и присел на корточки рядом.
Чёрен человек был и плащ его чёрным был, но в волосах его седых запуталась ветка боярышника. Оттого он казался мне вовсе не страшным, но статным и рыцарем, но без коня и меча – заблудшим, что ли.

У меня друг был такой, в Питере, давным-давно  – Матвеем звали. Вроде и крут на стрелках, светился по делам, с борцами дружбу водил, а насчёт беседы под лёгонькое винцо, антураж с закатом – так всегда и расскажет чего, дополнит. И повеселит, тёлку закажет через водилу – хороший был парень. Жаль, помер.

Мне, правда, и этот не особо понравился – морда лисья, хитрая. Плащ тяжёлый, сапоги без отворотов. И ласково, ласково так, сука, смотрит.

- Чего потерял здесь, земеля? – Сказал, и словно озеро дрогнуло. Волной пошло.

- Звали тебя сюда, или сам увидел? Спроси, о чём хочешь - отвечу…

Нож, дедом подаренный, сточенный до белого узкого лезвия из финского штыка, сам прыгнул в ладонь.

Я ткнул наощупь, и больно стало сразу от плеча до бедра. Как будто в тот самый раз, в далёком детстве, когда напоролся на арматуру, а ржавый штырь вышел из-под ключицы.
Страшно стало.
А когда этот чёрт, в пластиковом плаще, наклонился чуть ближе, чтобы я убедился, что крови на нём нет и быть не может, я обоссался от страха и заорал.

Очнулся в лодке. Пошарил рукой – вёсел не было. Солнце лениво катилось на запад, падая за водонапорную башню. Пастух матом гнал стадо к прогону.

***

- И зачем ездил? – Мирон долго сидел рядом со мной у кладки, шептал что-то волнам, кидал ржаной хлеб.  - Я же говорил – не надо…
- Ну, дурак, - погладил по голове, выдал флягу, – молодой ты ещё.
Я жадно вылакал треть. Перекрестился. Сказал:

- Профукал вёсла твои, сосед. Прости уж.
На что Мирон положил ладонь на затылок, повернул:
 -Вёсла то ерунда. Как сам дошёл?

Корма у лодки была обрезана ровно, словно откусил кто. Мелкий прибрежный вал бился в доску меж пропавшим задом и средним сиденьем.

- Зачем ездил-то, а, сосед?

Когда мы вышли из церкви, перед тем зайдя в баню и напарившись, на том берегу ровно горел оранжевый огонёк. Мирон довёл меня до сарая и сказал:
- Не лезь туда больше. Ну их к монахам. Бог разберётся, что к чему.

***

В августе Танька ушла за грибами и не вернулась. Наташку сбил пьяный латыш на мотоцикле под Псковом. С Мироном мы решили вопрос  - я теперь совсем далеко,  а он тем более. Но иногда, когда звонит медный колокол на окраине Лимассола, мне хочется вернуться и спросить того, который был тёмный, как ночь:

- Скажи, что будет там, за горизонтом?
Теперь я знаю – что он ответит.
Другой вопрос, понравится ли мне. 


Возврат к списку


Человек Эпохи Вырождения 09.04.2015 20:25:25

нормально так, узнаваемо

Человек Эпохи Вырождения 09.04.2015 20:30:59

без мата - это гуд. хочу похвалить(с)

Яблочный спас 09.04.2015 20:38:26

Спасибо.

Яблочный спас 09.04.2015 20:39:08

Я там подправлю походу кое чего.
А то иногда ошипки терзают крайнюю плоть.

Абдурахман Попов 09.04.2015 21:06:06

это был Шурале

Абдурахман Попов 09.04.2015 21:06:31

Убивает людей щекоткой. Отбивает лошадей от табуна и катается на них, может загнать лошадь до смерти. Шурале ловят, смазывая спину лошади смолой. Шурале боится воды, поэтому от него спасаются, перепрыгнув через речку или ручей.(с)

Яблочный спас 09.04.2015 21:14:59

Это был домовой. От него спасаются, напустив в хату дым.
Это был сон, но твой. Он растаял и, впрочем, как-будто и хер бы с ним.
Это был дым, но не твой. Дым от обкуренных яблонь, который выел глаза.
Это был сон. В котором ты так хотел, но не смог ничего сказать.

Абдурахман Попов 09.04.2015 21:16:18

кочумарь, отец, ништяк - это психоделик (с)

Яблочный спас 09.04.2015 21:17:32

Товарищ учитель, поставьте мне пятёрку за стих или просто пришлите флягу цитрусовой настойки крепостью не менее сорока пяти.

Яблочный спас 09.04.2015 21:21:25

Если будет даже чуть менее сорока пяти - мне будет сложно доползти
До двери, до заимки и безо всяки обид,
Меня уж точно опередит Ланит
Офф.

Вита 09.04.2015 21:27:56

прочла как поэму. и стих очень лиричный.
только на ежах запнулась. гадючий яд им не страшен, но ежи не питаются гадюками

Яблочный спас 09.04.2015 21:36:05

Ничо. Пусть жрут. Полезно им.

Вита 09.04.2015 21:42:43

не я не против... пусть кушают что хотят. тем более что бытует такое мнение.
ну где опять Чистович. куда он вечно пропадает?  

Абдурахман Попов 09.04.2015 22:02:22

чтото мне вспомнился охуительный и довольно мрачный рассказ то ли Пришвина, то ли Паустовского про противостояние зайца и охотника. там у зайца была вросшая в загривок совиная лапа. И заяц таки ушатал охотника.

Абдурахман Попов 09.04.2015 22:05:25

Блять, какой Пришвин.
http://peskarlib.ru/lib.php?id_sst=3785

Яблочный спас 10.04.2015 07:37:42

Ахуеннски, Рахман, ггг

Лего Букварь 10.04.2015 12:44:59

Очень здорово.
но - любимый послушный конык. хотелось бы увидеть новые опыты. в других направлениях.

Лего Букварь 10.04.2015 12:47:56

думаю от Спаса мы вправе этого ожидать
:|

Яблочный спас 10.04.2015 17:15:33

Поживём увидим гг

Александр Чистович 10.04.2015 23:16:02

Кое-где по тексту концы текстуальных фрагментов имеют т.н. концевые смысловые переходы, которые по скорости развития сюжета не согласованы. Ну, и три-четыре синтаксические неувязки. Однако эти крохотные придирки так, для развития межсосаетных отношений читающих всё подряд. Без ограничения по времени.
А мне, вот, Таньку и Наташку жалко. КАнешна, вдул бы по самые никуда, чтобы не сказать по самые помидоры не спросивши чернозалупого Обамыча, если бы аффтар их оставил бы их в действующей физиологии. Живыми, т.е.
Но без бухоты. Штоб трепака не намотать.
На свой стареющий конец.

Александр Чистович 10.04.2015 23:44:18

Как всегда глотаю слюни
и гляжу из подворотни:
день Cтрастной, как ночь в июне,
время, бля, у меня отнял.
Стал похож я на ослицу
что плывёт до Валаама
без ноги в каюте. Снится
же такое, прямо!
Пр себя:"Скажи на милость,
как ты спать с ослицей будешь?
От тебя ж родит дебила!"
Я ответил ей: "А хули ж!.."

Александр Чистович 10.04.2015 23:47:19

Ну, как , Вам всем, сосаетники, не стыдно тревожить еще не совсем пажилова дятьку в День Страстной Пьятницы!!!
Чтоп он вам всем комменты засылал, а?
Я, бля, весь в страданиях за нашего Иешуйчика с раскинутыцми на кресте ручонками, а вы...

Александр Чистович 10.04.2015 23:49:32

Отбываю в Морфейлендию.
Чава, пацаны и пацанки!

Александр Чистович 10.04.2015 23:58:59

И недоумевает автор, соблазняется, а все-таки передаёт с точностью непонятные слова, нераскрытые и нетронутые, цельные, живые, как бы все еще теплые от "дыхания Божественных уст". Лёгкая поступь слов догоняет весенние Пасхальные распевы, не смея прикасаться к ним, обтесывать их и сглаживать. Слова автора слишком глубоко проникли в сердце моё.
И это - факт.

Шева 11.04.2015 17:18:12

Будто спецом под праздник написано.

Куб. 23.04.2015 16:13:29

восхищён

Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости
Я увидел во дворе стрекозу.
(А. Розенбаум)
«Христианин ты или иудей,
Коран ли держишь в помыслах своих,
молясь о счастье собственных детей,
подумай хоть немного о чужих»…

Я увидел во дворе стрекозу,
Дверь открыл и побежал босиком,
Громыхнуло что-то словно в грозу,
Полетело всё вокруг кувырком.
Пеплом падала моя стрекоза,
Оседал наш дом горой кирпича,
Мамы не было а папа в слезах
Что-то страшное в небо кричал.
Зло плясали надо мной облака,
Мир горел, его никто не тушил,
Кто-то в хаки меня нёс на руках,
Кто-то в белом меня резал и шил.
Я как мог старался сдерживал плач,
Но когда, вдруг в наступившей тиши,
Неожиданно заплакала врач
Понял, что уже не стану большим.
Умирает моё лето во мне,
Мне так страшно, что я криком кричу,
Но кто в этом виноват а кто нет
Я не знаю… да и знать не хочу…
Мне терпеть уже осталось немного,
И когда на небе я окажусь,
Я, на всех на вас, пожалуюсь Богу!
Я там всё ему про вас расскажу…

(Автор слов — Олег Русских)