Публикации Написать письмо
Последние публикации

ШИЗОFFРАЗИЯ

0
20.02.2017

Хроника птички

Автор: Sanya-Kasanya
        Вянущий свет пытался волновать темноту, в которой готовилось затеряться напряжение  эмоций.  Стрекотала стеклотара: «Обыграйте богатырей, раздерите дезертира!» Однако, никаких лишних звуков в этом сплетении слов, рожденных от внезапного случая, не ощущалось.
   «Бурный ветер шел с северной стороны, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его исходил, значит, как бы свет пламени; и из средины его шкандыбали четыре  пиздераса, — и у каждого из них:  у лысого старика, у тощего верзилы, у того, который с ушами, и даже у безволосого ефрейтора по кличке «Леша», — четыре морды лица, и четыре крыла; ноги же их — ноги прямые, и ступни ног их — как ступня ноги у тельца, сверкающие подобно блестящей меди. И руки ровнозаполненные были под крыльями их, которые соприкасались одно к другому; во время шествия своего они не оборачивались, а шли каждое по направлению морды лица своего.  И вид этой гомосятины был как вид горящих углей, как вид лампад; огонь ходил между ними, и сияние от огня и молния исходила из огня. И эти пиздерасы быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния. И, глядя на эту гомосятину, видел я на земле подле этих пиздерасов по одному колесу перед четырьмя мордами лиц их. Вид колес и устроение их — как вид топаза, и подобие у всех четырех — одно; и по виду их и по устроению их казалось, будто одно колесо находилось в другом колесе. Когда они шли на четыре свои стороны, то во время шествия не оборачивались. А ободья их — высоки и страшны были они; ободья их полны были глаз. И когда шли пиздерасы эти, шли и колеса подле них; а когда вся эта гомосятина поднялась от земли, тогда поднялись и колеса». (Со слов Иезекииля, 1: 4—19, 2: 1).
    И тогда лысый старик, возбудившись сладострастным чувством в своем, когда-то молодом месте,  изрек:
– Для начала этой Пташке сделаем обрезание.
  Хотя, лучше, чтоб пиздел поменьше о мамзерах, еще и яйца раздавим до полного растекания в Ватикане: будет, что мужик в сказке для дошкольников – с легким концом.
    И опять по новой. Старик красит. Ревет ветер. Ноет енот.
– Виолета отливает, – продолжил дед, но услышав топот бегущих исполнителей,
  взял наган, сел в ЗАЗ, включил ротор, проверил радар, и поехал в кабак «ШАЛАШ» справлять очередной шАбАш со своей леди по кликухе мадам, отрекаясь от волнующей судьбы уменьшающейся в пределах сего дня части суток.
    Через пару минут прибежали двое: тощий и который с ушами:
– Сдрейфит фрейдист, сократит артисток!
    Напряжение эмоций растворялось в просцениуме. Прекрасные в своем поэтическом звучании слова, к которым я отношусь с чрезвычайной теплотой, детской иронией и врожденной интеллигентностью, скосоротились в ехидстве. Этническая принадлежность, столько веков живущая за чертой оседлости,  перебиралась в сепаратор мимикрируюшей кириллической ментальности.
   Скороговоркой тощий предложил накапать в бочку воды, предварительно засыпав в нее цемент пополам с мелким гравием. Они пожелали, чтобы я начал с судорожной быстротой икать от страха.  И чтоб,  как всегда,  лучше было. И вообще, волки – ловки. Поэтому надо меч в кулак, а лук – в чемодан!
    Эта гомосятина моментально начала внедрять меня в бочку ногами вперед, чтобы привести в ясное понимание вещей. Отпала лопата.  Но не хотелось расходовать свое тело на ихний дизайн эмоций, тем паче, что пиздерасы всех времен и народов уже соединились  вплотную. 
   Короче, я предложил этим четверым одномоментно поссать ради их обобщенной идейности. Все потому, что будучи на Земле Ханаанской, когда отсутствие завтрака пополам с обедом создавало предпосылки для вкусного ужина, я как-то натощак забежал в местную музейную галерею – Яд Вашем. Ну, там, конечно,  лампочки мигали разные, как бы отображая рано сгоревшие  души в темные времена Холокоста, а  фотографические факты этого процесса в виде щуплых  изображений формата А4 были развешаны кое-как, да и те – плашмя. Вот тут-то, из-за виртуальной притолоки  волосатый Самсон прохрипел: «Тамут нафши им плиштим!» («Смерть приму с врагами своими!»).  Это он таким образом поднял луцких богоизбранников с топориками, перочинными ножичками и бутылками соляной кислоты, которые из трудового лагеря, чтобы они испили перед неизбежной встречей с Всевышним самой обыкновенной водки. А затем в живом количестве 500 с пением Интернационала и Гимна Союза Нерушимого полезли на эсэсовских педоразов и местных отморозков отстаивать свое собственное национальное достоинство…  Кое-кто уцелел, в том числе и Шмуль Шило, которого сберег Самсон, чтобы я узнал  от него о Луцком Восстании.  А кому оно это нужно было? Ответа нет. Потому-то сейчас их потомки крайне неприязненно относятся к нам, которые из бывшего Совка. А как позиционирует совесть наша, обобществленная, как, впрочем, и моя?  Да она как сурок: или грызет свои ногти или спит в чужой постели…
     Гомосятина решилась разматывать бинты на моих обожженных руках, чтобы присыпать их для развлекухи негашеной известью, оставив в то же самое время связанными голенища сапог. Задуманное реализовали. Спокойно. Чтобы торжественно куда-то и зачем-то упиздовать, добровольно сожалея о своих скособоченных желаниях.
     – Ты о чем, блять? Яд Вашем – галерея лампочек?  Ты об этнической принадлежности поговорить возжелал? А войнушка  как тебе нравится? Кому она нужна-то была? Не мы ли в процентном соотношении чаще других героями  становились? У тебя в Рашке  виноваты все: чухна, хохлы, мамалыжники, ляхи, пиндосы... Кроме тебя – глубокоуважаемого алкаша. С чего ты взял, что мы неприязненно относимся к тебе? Мы – молодая страна, где каждый отстаивает свои традиции. Язык свой любишь? Я тоже его сильно люблю. Много гениев было в Рашке. И  сейчас есть. А родина моя – желто-голубая.  Не дели, толстый необрезанный потс, людей на части. Врожденная интеллигентность – это не твоя прерогатива, это атрибут человеческой души.
     Пришлось на время прекратить свои убеждения, поскольку я уморил свое чувство возмущения, как массовую стихию, организующей мощью своей мысли.
     Я не реву, уверен я: я с леди все же свиделся! Ну, которая мадам, дочурка-дурочка: достала солдата, обдирает дебитора.
     Мне в детстве читали книжку про то, как Бог создал человека по Своему образу и подобию, поэтому я до сих пор верую, что скоро познаю Его и даже буду разговаривать с Ним, как это делали мои воспитатели. А этот лысый дед, уехавший в кабак "шалаш" со своей мадам – убийца, тиран, нимфоманистый  педофил, не умеющий сострадать и любить. Икнув, кивну:
– Доделую людоеда, ляжете, желтее! Вот ведь ваш
  тридцатилетний юноша по имени Иешуа чуть более двух тысячелетий тому назад, получив во время водных процедур добро от своего родственника  Иоанна,  начал заниматься общественной деятельностью в качестве лидера апокалиптического движения, был до этого странствующим мудрецом и харизматическим целителем. Возглавил независимое религиозное движение, однако, через три года был оставлен на палящем солнышке на двух деревянных досточках, да к тому же прибит довольно крупными гвоздиками, которые мешали ему спуститься на землю. И все это происходило в вашей столице по приказу римского прокуратора Понтия Пилата по обвинению в подстрекательстве к мятежу против Римской империи. То ли потому, как не владел каллиграфической письменностью, то ли из иных каких соображений, но текстов нам своих этот юноша не оставил. Так что за него сработали различные толкования его подвигов и рассказов про то, каким должен быть Человек, четверо разных однажды живущих товарищеских душ,  не знакомых между собой людей.
    Но …  почему ты, мучитель,  так невнимательно относишься к чужим убеждениям? Спору нет, в многосложной фонетике Языка Русского всегда ожидается нечто обратное, этакое эхо, которое в каком-то случае может исказить вложенные в авторский текст смысловые посылки. И мы, современники, как бы так, осторожно, шажками к этому пододвигаемся. Согласен с тем, что наше индивидуальное стилистическое плато должно либо рассказывать Новые Истории, либо создавать Новые Эстетические Ценности, а сами мы должны изумляться собственным текстам + предлагать вам малую толику эзотеричности и разумного аристократизма.
    Одним словом, газеты местные ты читаешь, раз видишь всех нас в качестве алкашей, которым, право,  присущи весьма серьезные недостатки, как то: раздражительность, нетерпеливость, заносчивое себялюбие, тщеславный буквализм, отсутствие рассудительности, тупость разумения, ожесточенность сердца, ибо мы не в полной мере постигали уроки терпимости, милосердия, смирения, не понимали этих добродетелей во всей их полноте,  как подходящие под один закон Христианской Любви…
    К шести часам вечера, когда эти отморозки вернулись, от поникшего Светила возникло легкое затемнение в атмосфере, постепенно нарастающее, от которого мне сделалось еще хуёвее. Как бы отвечая на мои размышления, лысый изрек:
    – А ты слухай сюда:  ничто не может сравниться со мной, ибо я не имеет абсолютно ничего общего с такими летучими гадами, как ты. И вообще я отвечаю за всё. Ты, фошка, думаешь, что когда сдохнешь, снова взойдет на небе Светило? – спросил он,  указывая на нависающие тучи – Если только я того пожелаю. Я чувствовал себя от утомления умершим, отчего тайно хотелось по-научному воскреснуть.
    Невнятно ощущая себя, появился ихний безволосый ефрейтор, весь измазанный соплями, а в руках — ножик.  Сую в направлении этого гнойного мудака дулю, руку протягиваю так, чтоб видел, гад, что я еще не окоченел, хотя холодно, блять, холодно.  Понимаю, что у этих пацанов возникла охота запретить мне осуществление дыханий окружающим воздухом. Да еще и ноги мои будто в тисках: хуле говорить, когда стоймя в мерзлом цементе зависаешь, а эти два отморозка еще из шланга поливают, попробуй дернуться – хребтину моментом переломишь, а так, хоть еще дышать можно, хотя и хуёво как-то. Во,  влип-то! И дядьку-Стечку не вытащить: бушлат-то,  что твой бетонный обруч… Короче, ПП…
     Помнишь, как в убогом птичкодроме, – начал тощий, смачно перднув, – что-то было про этих неизвестных, которые герои, типа: «Говорят, для того, чтобы гордиться своим Зонопарком, нужен повод. Говорят, что последние годы Зона потеряла свои позиции. Говорят, что нужно равняться на другие Парки, на другие клетки, на другие зернышки».
    – А ты знаешь, что твоя пташечка гуляет? – говорю нарочно, чтобы отвлечься и чтобы не было мучительно больно за так пиздато  проживаемые, быть может, последние минуты собственной жизни. Ведь эти вражины постоянно навешают  друг другу про своих самок лапшу, в то время как оные самки её с ихних ушей снимают и перевешивают им же на рога.
    Замигал глазами верзила, заверил:
– Коту скоро сорок суток.
– Леша на полке клопа нашел!
– Будь тиха, хуятина,
  мне-то однохуйственно,  пусть гуляет  – оскалился тощий. – Она тепло одета.
– Да ты не ссы, это – не так!!! – перебил, который с ушами. – В вашем логове ублюдков всегда были и будут экземппляры, которыми можно и нужно гордиться! Ведь душа твоя – буйная, смутная, безрассудная в своей смелости и невероятно отзывчивая. Так что терпи, пацан, терпи!
    Так и хочется в ответ заорать: «Отплясывай, гнидяра, 7-40 возле жопы дохлого опоссума с крышкой от параши, а потом дуй до Антарктиды снег ложкой убирать!» – но зубья, зубья-то – ку-ку!
     Я, дерьмо ты сраное, газеты не читаю. Это первое. Второе: в них нет никакой  хуерги. Третье: тот,  о ком ты говоришь,  вовсе не был лидером апокалиптического толка,  это у тебя просто мешанина в голове. Четвертое: он был обрезанным.  А то,  что повесили сушиться, сообразно твоему выражению,  так с инакомыслящими поступали в древности. И до сих пор поступают.
     И последнее. Мы друг друга прекрасно и правильно поняли. Ты изволил упомянуть лампочки, выражая скептическое и насмешливое мнение о том, как замучили 6 миллионов человек. А это были чьи-то детки, матери, сестры и братья. Ты изволил выворачиваться в своем ответе и играть словами и логическими смыслами. Логику можно повернуть в любом направлении. Ты изволил неуважительно отозваться о моих сопляменниках в целом. Вот и причина,  по которой я позволил себе отозваться о твоих сатрапах. Не нравиться – бухай дальше, голосуй за крестящуюся гэбню и рассказывай басни о величии Русского Языка и ничтожности нашей жизни.
    – Да не бей ты меня так, сучара, больно ведь. Дай в тиши окочуриться – говорю лысому, а этот пидор пизданул мне все-таки по ебальнику еще сильнее …  Провел большим пальцем, не сгибается, по губам – ноготь в кровавых соплях, ебена мать, рот перекосило. В самый раз в Пиндоссию, на съемки вестерна.   Сломал,  гандон,  челюсть,  наверно. хуёво, совсем хуево.
    – А наш-то фуфлогон, – этот огарок Совдепии,  – Птичка гордая ... пока не пнёшь,  не полетит! – съязвил лысый.
    В голове какой-то пух, или хуйевознаетчто. И затылок. Затылок. Но так, тупо. Может засыпаю. Как в кино про путешественников на Эверест. Или на ёбаный полюс.
    Боль из желудка  через спину куда-то съебала. А этот лысый глаз прищурил. Какой именно – уже не понимаю. Вот же пидор гнойный. Хоть бы баб молодых обучал бы за 5 минут ссать стоя в бутылку из-под пива. Да и я уже – заиндевевший, что эти гнусные свиные ноги в морозильнике. В аккурат для холодца. И много-много хрена. И как все вокруг тихо и мутно.
    Мутно. И какие-то точки. Точки. Точки. Эти  трое удаляются, как резкость в объективе старого дагерротипа ...
   О наемные твари! Очень хочется вам смех мой скрывать от людей, а слезы выставлять напоказ!.. О низкие сволочи! Не оставили народонаселению ни хера, ну разве что скорбь и страх! Ну, Господи, что мне сказать бы сейчас такое, чтобы сжечь их всех, гадов, своим глаголом! Чтобы повергнуть в смятение всех гастарбайтеров нашей Великой Родины!..
    Был я с ними или уже нет, но ушастый по случаю сочинил квадратно-гнездовым методом панегирик или некролог (а хуй его знает!), передал тощему, который долго переписывал его двумя руками посредством куска ржавой тяги от стабилизатора поперечной устойчивости какого-то автохлама прямо на рекламном баннере, после чего обмотал ими мой осыпавшийся струпьями бушлат.
– Жизнь после шестидесяти пяти только начинается! – осклабился он, выражая мне свое презрение ума, и налил себе треть в
  заранее припасенный стакан какого-то пойла,  а потом начал, козлище, по слогам декламировать содержимое баннера, а лысый –  впаривать комменты:
  Лезвие знака минуса
режет остаток жизни,
               {обрезаем, Птичка, не хуй твой,}
хочешь к нулю сдвинуться –
  {а суетливую твою агонию}
голову в него втисни,
              {потрошки вывесим на солнышко,}
бейся внутри о стенки
            {на ветру покачаешься!}
словно язык колокола
            {потому что Птичка  – мудозвон …}
и скажи: «
Thank you
Господу, бродящему около.
  {да кому ты, русит дохлый, нужен?}
Горсть однотонных звуков
не льстит траурной песне,
    {што пиздец, то пиздец!}
брошенной в солдатское ухо,
как по нему ни тресни:
          {гвоздь тебе в ухо, Глухарь!}
со смертью игра бесцельна
в прятки в пустой цистерне – {и под завязку педераст передаст:}
      
эхо утюжит нервы,
                 {пиздец, он и внатуре – пиздец!}
дремлющие кошерно.
            {кранты утюгу …}
   Вечернее же светило от происходящего ничуть ни перебздело, просто спряталось за горизонтом, да так там и осталось.


Возврат к списку


Яблочный спас 21.02.2017 12:21:46

Это очень похоже на импрессионизм: вблизи нихуя не ясно, а потом, на отдалении некотором, уже и цепляет.
Интересно, да.

Александр Чистович 21.02.2017 22:44:11

Схожий приём и у Редина Малопьющего: трансцендентально зашлифовать креатив, чтоб читающий ощущал себя в Эрмитаже (см. картины Моне - "Стог сена в Живерни" (1886), "Поле маков" (1890), "На крутых берегах близ Дьепа" (1897), "Мост Ватерлоо. Эффект тумана" (1903). Одним словом - импрешн.
Однако. Сравни: "...Да еще и ноги мои будто в тисках: хуле говорить, когда стоймя в мерзлом цементе зависаешь, а эти два отморозка еще из шланга поливают, попробуй дернуться – хребтину моментом переломишь, а так, хоть еще дышать можно, хотя и хуёво как-то. Во,  влип-то! И дядьку-Стечку не вытащить: бушлат-то,  что твой бетонный обруч… Короче, ПП…"

Так и хочется спросить автора:" А почему коровы не летают? (А почему Стечкин, а не Коровин или Макаров?)  

Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости
Я увидел во дворе стрекозу.
(А. Розенбаум)
«Христианин ты или иудей,
Коран ли держишь в помыслах своих,
молясь о счастье собственных детей,
подумай хоть немного о чужих»…

Я увидел во дворе стрекозу,
Дверь открыл и побежал босиком,
Громыхнуло что-то словно в грозу,
Полетело всё вокруг кувырком.
Пеплом падала моя стрекоза,
Оседал наш дом горой кирпича,
Мамы не было а папа в слезах
Что-то страшное в небо кричал.
Зло плясали надо мной облака,
Мир горел, его никто не тушил,
Кто-то в хаки меня нёс на руках,
Кто-то в белом меня резал и шил.
Я как мог старался сдерживал плач,
Но когда, вдруг в наступившей тиши,
Неожиданно заплакала врач
Понял, что уже не стану большим.
Умирает моё лето во мне,
Мне так страшно, что я криком кричу,
Но кто в этом виноват а кто нет
Я не знаю… да и знать не хочу…
Мне терпеть уже осталось немного,
И когда на небе я окажусь,
Я, на всех на вас, пожалуюсь Богу!
Я там всё ему про вас расскажу…

(Автор слов — Олег Русских)