Публикации Написать письмо
Последние публикации

Проза

0
09.10.2012

Передай дальше

Автор: Абдурахман Попов
В разгар культурной революции в Китае у нас одна баба сошла с ума от этого. От китайских перегибов. "Международной панорамы" насмотрелась. Усатый жирдяй внушил ей кое-что. Это был единственный убедительный мужик в её жизни. Нижняя часть мужика всегда была под столом. Верхняя раскрывала суть явлений. Раскрывала специально для этой бабы. Баба жила с матерью. И раз в неделю с политическим обозревателем. Ничего особенного. Раньше женщины даже рожали от телевизора.

Ей стало казаться, что окружающие её люди - китайцы. Сограждане превращались в китайцев. Кроме ведущего телепередачи. И её самой. А дома, в кресле под абажуром, каждый вечер поджидал Мао Цзедун, который был её матерью.

Вскоре баба перестала понимать речь всех этих узкоглазых. В газетах печатали жуткие беспросветные иероглифы. Ведущего телепередачи заменили на китайца, тоже, кстати, усатого. Лишь отражение в зеркале оставалось русским. Эти скоты не оставили ей выбора и она убила молотком ихнего великого кормчего. Того, что сидел в кресле. Это было чудесно. Как будто кончила одиннадцать раз подряд. Какое облегчение!

Её поместили в психиатрическую больницу. Китайцы поместили её в психиатрическую больницу. Одному из санитаров приглянулась эта баба. Её глаза. Как у кошки, которую переебали сапогом в брюхо. Или как у только что проснувшегося ребёнка, не важно. Санитар без любви баб не трахал. Ну, кроме жены, естественно. И в подсобке, перед тем, как кончить в эту бабу, он признался ей в любви на ушко. Потом, правда, отпустило его.

Баба забеременела и родила в положенный срок. Санитар не спалился. Баба его не опознала - ведь китайцы все на одно лицо. Новорожденную забрали в дом малютки. И в один из дней молодая мать перегрызла себе вены на запястье. Кое-кому пришлось ответить за это. Выговор с занесением, лишение премии, микроинфаркт. Прежде строго было.



Селиван в свои тридцать пять проделал хрестоматийный путь ханурика. Он катился по наклонной. И прикатился в родительский дом. Он жил на стариковские пенсии. А пил на пособие по безработице. Селиван не хотел работать. Он хотел не работать, и как можно дольше. Перед дверями отделов кадров он заправлялся семьсот семьдесят седьмым и закусывал тремя-четырьмя зубчиками чеснока. Селиван пыхтел в лицо тётке-кадровичке, и та, задержав дыхание, стремительно избавлялась от него. Селиван уходил с нужной записью в бумажке. Он продолжал тунеядствовать. Правительство выплачивало ему пособие. Кадровички могли дышать носом. Эта была гармония.

Будь оно всё проклято.

Потому что мать нашла ему работу. Поставила ультиматум. Грозилась перевести на сечку с ячкой. И вообще. Слёзы. Возьмись за ум, сынок. Честно веди образ жизни, дебил. А Селивана давно уже ничего не трогало. С четырнадцати лет. В четырнадцать лет он убил своего одноклассника.

Его всё равно бы потом убили. После школы. Может быть, даже по приговору. Или забили бы у подъезда. Так или иначе.

Одноклассник устраивал чемпионаты страданий. На переменах он ходил с каким-то портативным аккумулятором и незаметно прикасался проводками к ляжкам девочек. Потом внимательно смотрел, как бьётся в истерике обмочившаяся первоклашка. Сохранял в сердце этот образ, в самой глубине. Потом пригодилось бы.

В дежурство по столовке он раскладывал бутерброды. Он знал, за каким столом сидят девочки. В один из бутербродов он сморкался и прикрывал колбаской. Иногда такой бутерброд поедала симпатичная девчонка. "Меня прёт" - говорил одноклассник Селивану. Они были друзьями.

И однажды он сморкнулся не в тот бутерброд. Его съела учительница, которая снилась Селивану через ночь. Он называл её "моя женщина". Когда он думал о ней, у него наворачивались слёзы. Одноклассник совершил вторую ошибку - поделился впечатлениями с Селиваном. Селиван немного подумал и попросил у него аккумулятор.

Он зарядил его - ненавистью и постоянным напряжением. На перемене, в толчее, он подошёл к своему другу и воткнул провода ему в шею. У того оказался порок сердца. Никто ничего не узнал. Но Селиван с того дня перестал что-либо чувствовать. Как-то даже послал на хуй ту самую учительницу.

Всё же Селиван вышел на работу. Охранником на рыбный базарчик. Пить можно было. Непонятно, правда, кого следовало охранять. Тётки, торгующие рыбой, могли кого угодно загрызть. Причём, исключительно с помощью слов. Селиван ходил между рядами и отгонял мух. Не бей лежачего, короче.

На базарчике побиралась какая-то полоумная. Селиван не мешал ей. Не гонял, как мух. Она была безвредная - подходила к торговкам, гнусавила -"Благословлю!" и махала перед собой рукой. За это ей перепадало кое-чего. А фамилия у неё была детдомовская - Подмосковнова. Жила она в платном туалете. Для чокнутой она устроилась неплохо.

Уже целый месяц ничего не происходило. В Селивановой жизни и в мире. Может, наверху только. В глубинах космоса. А Селиван всё чего-то ждал. Возможно, вторжения, или фурункула. Любви, беспорядков. Чего-нибудь. У Селивана осталось только девятнадцать зубов. Но держались они крепко. Родители в своей двушке меряли друг другу давление. Сто десять на девяносто. И застывали у телевизора. Ёбаные Помпеи.

Но однажды многое изменилось. То есть, это громко сказано. Ничего нового не произошло. Так, небольшая искра. Но всё же.

Селиван зашёл в туалет отлить . Он отливал бесплатно. В туалете было тепло, и он заправлялся здесь портвешком из потайного кармана. Селиван стоял и метил в центр очка. Селиван держал свой семьсот семьдесят седьмой. Времени даром не терял. Он стряхнул, застегнулся и допил 0,7. Шагнул к выходу и столкнулся с побирушкой Подмосковновой. Он протянул ей пустую бутылку. Подмосковнова взяла её и улыбнулась.

Она улыбнулась ему во все тридцать два. Селиван так и замер. Умирал ноябрь. Пахло битумом. И возможным чудом. У побирушки были идеальные зубы - белее белого, без изъянов. Пальцы тебе откусит, запросто. Или чего другое.

- Сколько тебе лет? - спросил Селиван.

- Благословляю, - сказала побирушка и начала махать рукой.

- Сними туфли, пожалуйста... Да не мои - свои, глупая.

Селиван посмотрел на её ступни. Он влюбился в них. Отмыть бы ещё. И жениться на них. Селиван почувствовал. Первый раз за много лет. Жизнь наполняла его.

Он взял Подмосковнову за руку и повёл её домой. Свою женщину. В троллейбусе. Потом по улице. Мимо старух на лавочке. Мать открыла им дверь.

- Она будет жить здесь, мама. Постой, а как тебя зовут, кстати?

- Благословляю, - ответила Подмосковнова и подняла руку.

Из туалета вышел отец, с газетой подмышкой. Медработник на пенсии. Он подошёл поближе, посмотрел внимательно, прошептал "Ёб твою ма...", пошатнулся и освободил жилплощадь.


Возврат к списку


А.Ч., но не дядя Саша 09.10.2012 09:43:57

гуд
перечту и отпишусь когда выздоровею

А.Ч., но не дядя Саша 09.10.2012 11:33:50

да хорошо всё. финал чудный.

allo 09.10.2012 14:46:11

Зита и Гита постсоциалистических реалий.
понравилось.

zybov 09.10.2012 16:19:18

Хорошо.

Шева 09.10.2012 17:10:59

Великолепно. И финал оптимистичный.

А.Ч., но не дядя Саша 09.10.2012 17:13:10

Цитата
Шева пишет:
Великолепно. И финал оптимистичный.
особенно для папы...

Шева 09.10.2012 18:30:05

Антон, я имел в виду /молодых/. ггы. Опять же, назидательно: в кой-каких ситуациях из туалета лучше не выходить. Пожил бы там немного, глядишь, живым остался бы.

А.Ч., но не дядя Саша 09.10.2012 18:39:31

да не, я чо, я считаю что слишком долго жить вредно

Абдурахман Попов 09.10.2012 19:06:05

спасибо осилившим

А.Ч., но не дядя Саша 09.10.2012 19:18:06

Попов как пуля ледяная. прошил и рассосался бггг

Спас 10.10.2012 09:21:06

Что тут скажешь - отличный рассказ.

веселый мец 11.10.2012 15:21:27

белые зубы -черный барон

Ирма 11.10.2012 19:41:45

Хорошо и грустно.

Марина Еремеева 16.11.2013 01:32:33

Отлично, да. Конец для тебя нетипично оптимистический, но верится.

Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости
Я увидел во дворе стрекозу.
(А. Розенбаум)
«Христианин ты или иудей,
Коран ли держишь в помыслах своих,
молясь о счастье собственных детей,
подумай хоть немного о чужих»…

Я увидел во дворе стрекозу,
Дверь открыл и побежал босиком,
Громыхнуло что-то словно в грозу,
Полетело всё вокруг кувырком.
Пеплом падала моя стрекоза,
Оседал наш дом горой кирпича,
Мамы не было а папа в слезах
Что-то страшное в небо кричал.
Зло плясали надо мной облака,
Мир горел, его никто не тушил,
Кто-то в хаки меня нёс на руках,
Кто-то в белом меня резал и шил.
Я как мог старался сдерживал плач,
Но когда, вдруг в наступившей тиши,
Неожиданно заплакала врач
Понял, что уже не стану большим.
Умирает моё лето во мне,
Мне так страшно, что я криком кричу,
Но кто в этом виноват а кто нет
Я не знаю… да и знать не хочу…
Мне терпеть уже осталось немного,
И когда на небе я окажусь,
Я, на всех на вас, пожалуюсь Богу!
Я там всё ему про вас расскажу…

(Автор слов — Олег Русских)