Публикации Написать письмо
Последние публикации

Проза

0
22.06.2016

Музей Дар Эссид

Последнее время у Гамова начали появляться провалы в памяти. Будто только что, вот сейчас, ему что-то сказали, а через десять-пятнадцать минут пытается вспомнить, и, хоть ты убей, - не может. А потом, через какое-то время, неожиданно само всплывает. На старость, наверное, повернуло. Провалы - провалами, но собираясь с супругой в отпуск в очередную новую страну, по давнишней, укоренившейся привычке, Гамов всегда выучивал три-четыре слова или выражения на местном языке. Поскольку нынешняя страна была мусульманская, но еще в прошлом веке - французским протекторатом, на этот раз Гамовым были заучены: Аллаху акбар! - для установления дружественных контактов с местным населением, и Маут кафир! - смерть неверным, - для налаживания дружеских контактов с представителями террористических организаций, ежели, не дай Бог, конечно, таковые встретятся. На французском Гамов запомнил две фразы: Жёпё гутэ - можно попробовать?, и Эде муа - помогите мне! - на всякий случай, мало ли? С учётом провалов в памяти этим запасом было решено ограничиться.   Когда тела Гамовых уже покрылись симпатичным коричневатым налётом загара, вдоволь наплавались в море, когда были исхожены близлежащие мечети, минареты, мавзолеи, магазины сувениров и местные рынки, Гамовы решили выбраться в музей Дар Эссид, о котором еще дома читали много хорошего в интернете. На самом деле музей был домом богатой арабской семьи девятнадцатого века. Со временем род обветшал, нужда и перипетии двадцатого века вынудили правнуков сделать нестандартный шаг - они объявили свой дом частным домом-музеем. И стали пускать туристов. За деньги, конечно. …За мзду в два динара шустрый, чернявый араб-продавец маленьких кожаных тамтамов узкими, извилистыми улочками медины довёл их до музея. Был, правда, момент, когда Гамов уже было подумал, - не попали ли они в западню, - когда улочки вдруг опустели, и стало понятно, что сами отсюда они не выберутся. Хотя и вспомнился Миронов в недрах старого Стамбула в «Бриллиантовой руке», но было не до смеха. Но, наконец, дошли. Перед большими коваными жёлтыми воротами стояла мусульманка в традиционном, чёрном, до пят, наряде. Лицо было закрыто хиджабом. Увидев Гамовых, она быстро шмыгнула в ворота. Будто кого-то предупредить. Вошли в ворота, и оказались в небольшой комнате типа привратной. Заплатили за билеты крючконосой, страшненькой, лет восьмидесяти, старухе в чёрном одеянии. Получили на руки отпечатанный на ксероксе план музея с пояснениями на русском языке. Вошли во дворик музея. Сели на старую деревянную лавку, по плану сориентировались «на местности», и пошли по комнатам дома-музея. Осмотр начинался с покоев второй, надо понимать, более молодой жены. Топчаны, ковры, зеркала, люстры, картины. Гамов подумал, что из двух фраз - «скромненько, но со вкусом», и «в тесноте, да не в обиде», к этим покоям, пожалуй, больше бы подошла вторая. Перешли в хоромы первой жены. Побольше, побогаче. Вверху, на специальных полочках, - стеклянные и металлические кувшинчики с благовониями и парфюмами. По тем временам - богатство и одна из немногих женских радостей, как гласил текст в пояснении. В одной из комнат внимание Гамова привлёк стоявший на комоде фотопортрет начала двадцатого века. Мальчик лет десяти-двенадцати в военной форме тех лет, с красивой малиновой турецкой феской на голове. Портрет сам по себе был красив, но Гамова удивил взгляд мальчика - жёсткий, даже жестокий, презрительный, высокомерный. - Ишь ты, - удивился Гамов, - с чего бы это он? С интересом осмотрели коллекцию больших старинных кувшинов, фаянсовых тарелок, другой кухонной утвари. И совершенно неожиданно обнаружили башню, выросшую рядом с кухней. Гамов заглянул в проём башни - как и положено по классике, узкая лестничка, штопором ввинчивающася вверх. - Пошли! - бросил он жене и первым шагнул на ступеньки. Примерно посредине подъёма было странное место: стало совершенно темно, и подниматься приходилось наощупь. Но вскоре появился просвет, и они выбрались на вершину башни. Площадка вверху была очень маленькой, буквально на два-три человека умеренной комплекции. Налюбовавшись видами с башни на крыши города, на порт и сфотографировавшись, Гамовы решили спускаться. Придерживаясь руками за каменные стены, осторожно нащупывая ступеньки, двинулись вниз. Гамов шёл первым. Опять вошли в тёмное пространство. - Это недолго, не ссы! - сам себя уговаривал Гамов. Однако движение вниз по этому участку винтовой лестницы почему-то показалось ему значительно более долгим, чем когда они поднимались вверх. Он шёл и шёл, а свет всё не появлялся. И когда ему стало совсем уже не по себе, внизу вроде как что-то забрезжило. Но одновременно у Гамова пошли мурашки по коже и тревожно затёхкало сердце. Сначала тихо, но затем всё отчётливей он услышал жалобные стоны, причём ему показалось, что он слышит фразу, которую учил - Эде муа, эде муа… Стоны прервались звуком ударов плетью, и грубый, злой мужской голос произнёс, - Маут кафир! И только тогда в голове Гамова окончательно прояснилось и со всей беспощадной отчётливостью он вспомнил негромко сказанные вчера вечером слова их гида, - Вы по старому городу осторожно ходите. Власти молчат, но ходят слухи, что последнее время в медине люди стали пропадать. Вздохнув, через паузу добавил, - Причём - только приезжие. - Ну почему, почему я вспомнил это только сейчас? - с досадой и горечью подумал Гамов. И сжав нервы в комок, решительно шагнул вперёд. В преисподнюю.


Возврат к списку


Яблочный спас 22.06.2016 13:14:27

Страсти господни ггг

Я вот лично опять этим летом мимо моря... Балтика не щщетаитцо(

Александр Чистович 27.06.2016 20:16:32

"Маут кафир!" - Э-н просит прощения, что ли?
Ну, ты даёшь, провидец, вааще..!

Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости
Я увидел во дворе стрекозу.
(А. Розенбаум)
«Христианин ты или иудей,
Коран ли держишь в помыслах своих,
молясь о счастье собственных детей,
подумай хоть немного о чужих»…

Я увидел во дворе стрекозу,
Дверь открыл и побежал босиком,
Громыхнуло что-то словно в грозу,
Полетело всё вокруг кувырком.
Пеплом падала моя стрекоза,
Оседал наш дом горой кирпича,
Мамы не было а папа в слезах
Что-то страшное в небо кричал.
Зло плясали надо мной облака,
Мир горел, его никто не тушил,
Кто-то в хаки меня нёс на руках,
Кто-то в белом меня резал и шил.
Я как мог старался сдерживал плач,
Но когда, вдруг в наступившей тиши,
Неожиданно заплакала врач
Понял, что уже не стану большим.
Умирает моё лето во мне,
Мне так страшно, что я криком кричу,
Но кто в этом виноват а кто нет
Я не знаю… да и знать не хочу…
Мне терпеть уже осталось немного,
И когда на небе я окажусь,
Я, на всех на вас, пожалуюсь Богу!
Я там всё ему про вас расскажу…

(Автор слов — Олег Русских)