Публикации Написать письмо
Последние публикации

Проза

0
19.07.2019

Бабушкин колодец

Автор: Роман hastu Дих

Николай проснулся уже почти в сумерках от слабого бабушкиного зова. Хорошо приспал – до слюнки на щеке, как в детстве.
Бабушка снова прошелестела:
- Коленька, пора…
- Да слышу, ба! – буркнул. Сладко потянулся, глядя на закатный лучик на стенке старой, но добротной их избы.


Часы отбили восемь. Николай поднялся.
Бабушка повернулась от окна:
- Не проспи день-то сегодняшний! – и дробно засмеялась.
- Да вечер уже.
- Пора, пора, Коленька… - такая нежность накатила на Николая, и грусть ниоткуда взялась! Вспомнил, как бабушка заменила ему и мать гулящую, уже давно живущую в городе с каким-то, десятым наверное, хахалем, и отца, сгинувшего где-то на заработках. Как на ноги его поставила, выучила, недосыпала, когда он болел – молочком козьим да мёдом правила. Как спозаранку хлопотала над шанежками да ватрушками чуть не каждое утро.
А сейчас вон у окошка ровно былинка дрожит…


Бабушка, видно, почуяла настроение Николая, снова раскатилась мелким смешком, как горошинками:
- Не горюй, внучок! Так заведено, сам знаешь. И против не попрёшь – что люди скажут? Вон Гришку Полупятова помнишь?
Николай помнил. Полупятов два года назад взял да и свёз свою бабушку в дом престарелых – так вся деревня и его, и семью застрамила! Сперва мужики у сельпо побили, потом бабе его в клубе подол на голову девки задрали. После попытки поджога двора Полупятовы спешно уехали в город, а дом так и стоит гнилым зубом на деревне, выбитыми окнами скалится, ровно баба гулящая, пьяная, срамом да сиськами хвалится.


- Вечерять будешь, Коля?
- Нет, время уже…

С улицы откуда-то издали доносились голоса – пошли уже люди с тем же, чем и они собираются.
- И то правда, пора. По нужде хочу только.
Бабушка попыталась было встать, Николай замахал – сиди, сиди. Принёс из сеней поганое ведро, помог бабушке присесть – и отвернулся, только слышно было, как струйка цвиркает о дно.


В окно застучали,
- Сейчас, ети вашу! – Николай крикнул. Подхватил бабушку, сделавшую свои дела, на руки, впопыхах ногой повалил ведро. Заматюгался, когда оно покатилось по полу, разливая, к счастью немногочисленное, содержимое. Держа лёгкую, почти невесомую бабушку в сильных руках, ногой открыл дверь в сени, потом, впотьмах, на улицу.


- Колька, одного тебя ждём – недовольно пробурчал Витя Ферапонтов, деревенский задира и силач – два метра ростом, с полтора в плечах. Бабушка Вити была ему под стать – Витя нёс свою не на руках, как Николай, а перекинув через плечо – огромная задница старой Ферапонтихи причудливо колыхалась недалеко от лица внука.


Вблизи толпились и недовольно гудели остальные деревенские парни, каждый со своей бабушкой на руках. Вместе с ним и Витей Николай насчитал шестерых, в том числе Халила, приезжего – вспомнилось как на днях со смехом объясняли ему про древний обычай их деревни – и тот проникся, как видно. Халил два года назад переехал к ним в деревню откуда-то с юга, с семьёй – родителями, сёстрами и бабушкой. Которая теперь покоилась молча у него на руках, свет поднявшегося месяца озарял её морщинистое лицо и гордый профиль.


Вспышка по глазам резанула – процессию замыкал председатель сельского совета с фонарём на батарейках и агроном с баяном. Всё по-настоящему – Николай в голос вздохнул и размашисто зашагал вслед за Витей - за деревню, за погост, к старому колодцу.

Шли все молча, впереди пыхтел Витя, потом Николай, обливаясь потом, остальные, сопя и поругиваясь, топали по тропе.


- Алексей Иванович, может перекурим – во тьме кто-то простонал председателю.
- Терпи, сукин кот! Терпи, нельзя нам! – председатель заругался.
Бабушка ещё сильнее обвила внука руками, прижалась… у Николая совершенно стыдно стало в теле, срамно, будто не бабушку несёт, а сельскую поблядушку, Нинку Котелкову, которую только вчера…

- Взвод раз-два-а! – хохоток председателя скинул торопливый похотливый морок – Николай ощутил холод надвигающейся ночи, быстрее погнал от себя ещё недавние дурные мысли. Ветер нагнал на них аромат травы, кашки – и ещё какой-то непонятный. Костяной.


Они стояли уже у их деревенской святыни – Бабушкина Колодца. Убывающий месяц равнодушно светил небольшой толпе деревенских парней с бабушками на руках. В сиянии месяца темнел простой деревянный сруб без ворота.

Витька Ферапонтов медленно спустил свою бабушку с плеча рядом со срубом – та встала напротив внука ровно невеста на выданье – когда огромный кулак Ферапонтова саданул ей в висок. Бабушка Ферапонтова вздохнула и завалилась было набок, но внук торопко подхватил свою бабушку за ноги и с некоторым усилием перевалил через бревенчатую стенку сруба.


- Один есть, следующий! – от хохота председателя Николая лютый озноб прошиб. Бабушка теснее прижалась к груди, зашептала: «Коленька, не пострами, не подведи! Себя не подведи!.» - капельки бабушкиной слюны ударили в ухо, Николай, словно во сне, поставил бабушку на ноги, замахнулся – а ударить не в силах! Ещё раз взмахнул рукой – и отшатнулся, упал на землю, больно ударившийся задницей, и разревелся как пацан. Бабушка подползла к нему – снизу вверх смотрит жалобно, шепчет что-то беззубыми дёснами…


- Ёб твою мать! – сапог председателя больно ударил в бок. – Ты сука мужик или говно ебаное? – ещё удар, в ухо – зашумело всё вокруг, мир с месяцем, колодцем и недовольно гугнящими парнями с бабушками на руках и на плечах повело – и ещё удар, в спину. Николай свалился навзничь и с земли, захлёбываясь соплями и слезами, кричал Алексею Ивановичу, колодцу, парням, убывающему месяцу в лицо:
- Я не могу, не могуу! Она мне!. – и ещё пинок, в челюсть – во рту стало как медный пятак сосёшь, кровяшкой заполнилось. Бабушка на земле обвила внука:
- Да что ты дурной такой, да я тебя разве тому учила?! – и вдруг кинулась от внука к равнодушному срубу колодца, принялась сама биться о стенку с плачем, пытаясь в последний раз выручить нерадивого внучонка.

- Алексей Иванович, да он дурной, сомлел! Давайте я ему помогу? – бас Витьки Ферапонтова; Николай, приподнявшись, сквозь муть в глазах смотрел, как могучий Витя суетливо поднимает бабушку под злым взглядом Алексея Ивановича, как та пытается целовать ему руки, шепча «Витечка, милый!» - как Витя, хэкнув, точно дрова рубит, бьёт его бабушку головой о бревенчатую стенку, хруст старческих сводов черепа пронизывает не хуже пинков Алексея Ивановича…


- Вставай, говно ебаное, пидорасное… – почти отеческий тычок в бок. Николай вскочил, Витя устало кивнул ему. Николай махом подхватил бабушку и, на сей раз гоня всякие ненужные и сентиментальные мысли, скинул в колодец – и сразу обернулся, в голове мутный водоворот, глаза очень тяжело поднимать на Алексея Ивановича, но всё же осилил – а тот в ответ на взгляд по щеке похлопал:
= Молодец, мужик, выдержал! – и такое сразу облегчение по всей душе наступило. Вроде и не жалко бабушку и себя.


Двое ребят за ним со своими бабушками лихо расправились – один так же кулаком в висок и потом в колодец, другой, видимо, от городских всякому карате обучился – коленом в висок своей приложил с криком «йока!» - да два раза для верности. Алексей Иванович его даже отдельно похвалил.


А с Халилом, приезжим, опять конфуз вышел:
- Слушай, я её не могу убивать – она меня растила!.
- Тут они всех растили – Алексей Иванович втолковывает нерусскому. – Но ты её должен…
- Я её так не могу, она, бабушка, на меня смотрит… Я не могу!.
- Но ты не то что должен, а обязан! Ты не понял, нерусский? – у Алексея Ивановича в голосе такой вдруг металл прорезался, что Николай снова чуть на жопу не присел.
Халил помолчал, и снова:
- Хотя бы мне нож дайте, э, ребята, нож…
- Никакого ножа – руками обязан… Или не слышал, как у нас говорят – «с волками жить – по волчьи выть», а?. – и Халил аж руки опустил.


И снова Витя Ферапонтов всем им вызвался на помощь. Когда тащил бабушку Халила к колодцу, Николай услышал, как Алексей Иванович довольно закряхтел, увидел, как следом Халил пошёл с опущенной головой – и слёзы глаза застили, и снова вернулся шум в ушах.


…Когда все парни покончили со своими бабушками и собрались около председателя – фонарь с подсевшими батарейками уже тускло светил – тот откашлялся и начал:
- Итак, товарищи, вы все сейчас прошли через наш… Нет, не обряд – ритуал! Каждый год в нашей деревне, начиная с 1927-го года, каждый молодой парень, так уж заведено дедами и отцами нашими, приносит сюда свою бабушку, бабку, каргу ебучую – и после её уничтожения становится не просто мужиком – нет, он становится надеждой единой нашей бабушки, России! Оплотом нашей единой бабушки – России! В его жилы втекает кровь вечно молодой нашей бабушки – России! Вы чуете в своих жилах течение этой новой крови?


Мужики сказали, что чувствуют, и Николай тоже – хотя он чувствовал лишь тупую боль неумолимой потери, и одиночество в пустой избе, куда скоро вернётся.
- Я и сам бля, свою бабку сюда принёс и так же как вы, по башке шандарахнул – она и сдохла сразу! А мой брательник младший того чище – нашу мать сюда притащил. Я и помогал ему старую суку добить, потому что он недужий был – а завет выполнить надо. Завет, понимаете?! – стадо молодых мужиков застонало поощрительно.


- Ну вот и славно! – председатель вынул из подсумка две бутылки казённой водки, загодя нарезанные сало с хлебом и лук. От одной из бутылок зубами отгрыз козырёк, сам шумно отхлебнул, и, не закусывая, пустил с полбутылки по кругу.

Агроном растянул меха баяна и запел низким красивым голосом:
- Имел я деньги пребольшие,
Имел я домик на Тверской,
Имел карету, трёх лошадок
И всё я пропил, братец мой…


Председатель подхватил:


Жену я пропил за косушку,
А сына в карты проиграл.
Теперь наверно не воротишь
Всё что я пропил-проиграл!


«Проиграл, проиграл» - запульсировали эти слова в голове у Николая, и он было, заткнув уши, кинулся от колодца окаянного, но вскоре вернулся – принять глоток водки и кусень сала. Чтобы быть как все.

Председатель ему понимающе улыбнулся.



Возврат к списку


drew colton 21.07.2019 17:20:14

Проникновенно)

Шева 22.07.2019 17:46:06

Охуенно.

Sanya-Kasanya 25.07.2019 23:16:25

Накипело. У гражданина.
Тут и мать матери, как антипод деда-в-шине, и смещенное число "27", и этот довесок - нерусский без ножа...
Однако, сделано на совесть.
Уважуха!

Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости
Я увидел во дворе стрекозу.
(А. Розенбаум)
«Христианин ты или иудей,
Коран ли держишь в помыслах своих,
молясь о счастье собственных детей,
подумай хоть немного о чужих»…

Я увидел во дворе стрекозу,
Дверь открыл и побежал босиком,
Громыхнуло что-то словно в грозу,
Полетело всё вокруг кувырком.
Пеплом падала моя стрекоза,
Оседал наш дом горой кирпича,
Мамы не было а папа в слезах
Что-то страшное в небо кричал.
Зло плясали надо мной облака,
Мир горел, его никто не тушил,
Кто-то в хаки меня нёс на руках,
Кто-то в белом меня резал и шил.
Я как мог старался сдерживал плач,
Но когда, вдруг в наступившей тиши,
Неожиданно заплакала врач
Понял, что уже не стану большим.
Умирает моё лето во мне,
Мне так страшно, что я криком кричу,
Но кто в этом виноват а кто нет
Я не знаю… да и знать не хочу…
Мне терпеть уже осталось немного,
И когда на небе я окажусь,
Я, на всех на вас, пожалуюсь Богу!
Я там всё ему про вас расскажу…

(Автор слов — Олег Русских)