Публикации Написать письмо
Последние публикации

Проза

0
28.09.2019

Три взгляда из далёка

Автор: Шева2

  …У его прозы учатся не только прекрасному русскому языку, но и человеческому благородству, стойкости, служению культуре. Это не просто мода на запрещённого еще вчера писателя, хотя, конечно, запретный плод всегда сладок, но скорее интерес к подлинным литературным ценностям. - Всё, что у меня есть, - это мой стиль, - утверждал он.*   …Он сам точно определил «от противного» три главных направления обвинений в свой адрес, оформившихся еще в «русский» период его творчества: бессодержательная демонстрация писательской техники; отсутствие нравственного пафоса, позиции писателя, его отношения к изображаемому; «жёсткость»: нелюбовь и презрение к человеку. В журнале «Числа», номер первый за тридцатый год, писали: …знакомый нам от века тип способного, хлёсткого пошляка-журналиста, «владеющего пером» и на страх и удивление обывателю, которого он презирает и которого он есть плоть от плоти, «закручивает» сюжет «с женщиной», выворачивает тему, «как перчатку», сыплет дешёвыми афоризмами и бесконечно доволен. …За всеми его стилистическими красотами видим «пустоту, не бездну, а плоскую пустоту…страшную именно отсутствием глубины».**   Ну, не знаю: ребятам так глянулось, а по мне - полный пиздец. В настоящем, подлинном, сермяжном смысле этого слова. К примеру, возьмём повесть «Соглядатай». Главный герой в послевоенном, еще после первой мировой, Берлине, служит гувернёром в доме русских эмигрантов. Жалкий слизняк, которого двое пацанов, которых он якобы воспитывает, ни в грош не ставят. Как признаётся герой, - «я чувствовал в их присутствии унизительное стеснение». К родителям пацанов в гости захаживает некая Матильда. Сочный бабец под тридцатник. Замужняя, ясен перец. При взгляде на главгера течёт и строит ему недвусмысленные реверансы. Далее автор использует преоригинальнейший, в кавычках, конечно, приём, - муж уезжает в командировку. И в первую же ночь наш герой оказывается со своим хозяйством между сисек Матильды. У сучки есть пунктик: прелюбодействуя, она не молчит, а непрерывно рассказывает любовнику, какой муж благородный, страстный и ревнивый человек. Есть, блядь, такие мазохистки, - кстати, нередкий случай, которым мало поебаться, им при этом еще и надо рассказать йобарю, какой муж святой человек. Под влиянием этих рассказов главгер, возвращаясь домой, маленько ссыт. Что, признаем, естественно. Надо отдать должное автору, подытоживает он первую часть повести изящным: «…всем своим беззащитным бытием я служил заманчивой мишенью для несчастья. Оно и приняло приглашение». Как-то темнеющим вечером герой читает своим подопечным оболтусам чеховский «Роман с контрабасом». Неплохая реминисценция, да. Раздаётся звонок в двери. Толкаясь, пацаны открывают. Входит некий господин с толстой тростью. Ну, как некий? Мы-то догадываемся, кого чёрт мог принести, да и герой тоже. Но придуривается и тупит. Пытается изобразить целкость и невинное лицо, - «В чём дело? Кажется, какое-то недоразумение…». Типа, - да я не при делах. В отличие от нашего слизняка, муж Матильды без лишних интеллигентских прелюдий и мерехлюндий начинает по-пролетарски пиздить героя. Хотя не совсем по-пролетарски, потому что тростью. Герой - в ахуе. И, как настоящий мужчина, пытаясь прикрыться схваченной с кресла подушкой (sic!), ссыкливо убегает, хотя автор использует более благородный эвфемизм, - «отступает». Изрядно получив по щам, герой бежит на снимаемую им квартиру. И, опять же, оригинальнейший авторский «ход», - стреляется. На беду, слабохарактерность, мягкотелость и экзистенциальный дуализм автора не позволяют ему даже прикончить героя по-людски. Тот вроде бы и застрелился, а вроде как бы и нет. И дух героя продолжает болтаться в привычной среде его обитания, как известная субстанция в проруби. Почти сорок страниц, на которых герой шароёбится по домам знакомых, подсматривая, подслушивая, выуживая непонятно что и для кого. При этом автор не отказывает себе в удовольствии периодически поучать читателя заумными и дурацкими сентенциями типа: глупо искать закона, еще глупее его найти. Освежая тухлую картинку, на сцене появляется приглянувшаяся герою молодая дама, которую (ха-ха три раза!) почему-то зовут Ваня. Хотя автор как бы не из этих. Ну, Ваня та еще красавица. Посудите сами: «откровенная бульдожья тяжеловатость лица старшей сестры была у Вани только чуть-чуть намечена». Чуть-чуть бульдожка, ага. Возникает некий загадочный господин Смуров с закосом под «бывшего офицера, смельчака, партнёра смерти», пугающий дам претенциозными перлами типа: «Трудно передать, какое музыкальное наслаждение в жужжании пуль - или когда летишь курьером в атаку». Всуе, ни к селу, ни к городу, зачем-то вспоминается вождь пролетариата. Его дух вызывает во время спиритического сеанса хозяин книжной лавки Вайншток: «Нашёл ли ты успокоение? Ленин: Нет. Я страдаю. Вайншток: Желаешь ли ты мне рассказать о загробной жизни? Ленин: Нет…». И что? И зачем? С таким же успехом сейчас в любом тексте можно упоминать Вайнштейна. И в этой атмосфере тотального безделья, жеманства и пустозвонства у главного героя и его приятеля Вайнштока возникает манечка, что Смуров - большевистский шпион. Однако никаких доказательств этому нет, да и откуда им взяться, - помните: доктор, да откуда у меня в жопе алмаз? Смуров оказывается банальным лгуном, гораздым только на ловкий пиздёж о местах и событиях, о которых аудитория, по его понятиям, знает только понаслышке. Вместе с тем своего он тоже не упустит, - пока господа пиздоболят о высоком, Смуров без лишних церемоний, но не афишируя, сделал «зибен-зибен-ай-лю-лю» восемнадцатилетней немке-гувернантке Вани. И то правда, - чего она егозой елозит с блюдцами туда-сюда попусту, должна же с неё быть какая-то польза? Главный герой продолжает же по-прежнему бессмысленно порхать, как так любимые автором бабочки. Он утончён, воздушен и куртуазен до такой степени, что купив букетик ландышей, - ландышей, блядь!, удивляется: «связанные стебли образовали что-то толстое и твёрдое, я никогда не думал, что ландыши могут быть такие тяжелые». Не Геракл, да. А банальный задрот и дрищ. И читая в оконцовке повести покаянное: «и пускай сам по себе я пошловат, подловат, пускай никто не знает, не ценит того замечательного, что есть во мне, - моей фантазии, моей эрудиции, моего литературного дара…» читателя начинают «терзать смутные сомненья», - не перегрузил ли автор героя своими же чертами? Предвосхитив знаменитое: да, сукин сын, - но наш сукин сын!   Перечитал. Забавно, - «и это всё о нём». Кто в лес, кто по дрова. Но где же, блядь, благородство, стиль, подлинные литературные ценности? Хотя: кто я такой «аз есмь», чтобы?         * Из предисловия В.Ерофеева к четырёхтомному собранию сочинений мэтра издательства «Правда» тысяча девятьсот девяностого года.   ** Из послесловия О.Дарка к тому же изданию.


Возврат к списку


Александр Чистович 01.10.2019 22:07:03

Комментировать сложно, т.к. не читал вдумчиво источник.
А, вот, Веничке - доверяю: он знает больше О.Дарка.

drew colton 02.10.2019 14:32:24

Спасибо за информацию. Сноудена дочитываю. Но это не Шекспир, понятно)
Гляну спасибо за ваш труд)

Логин
Пароль
Забыли
пароль?
Новости